Искупление

мужчина без особого желания крутит щелкающий ровно три раза замок небольшой квартиры — даже походит на какой-то ритуал. ритуал, в жертву которому снова нужно преподнести бессонную ночь, самоненависть и желание исчезнуть. ему интересно, примутся ли такие жертвы, кажется, даже этого не достаточно. сгорбленный силуэт медлительно, в нерешительности застывает в проеме — снова вспоминаются кошмары одиночества, и слишком сильно хочется сжечь эти комнаты, отдающие горечью и дрожью. браун вновь принимает это испытание. испытание собственных мыслей и то, к чему они могут привести. ведь это его искупление. и он готов принять его. слишком много людей пострадало, иного выхода нет. он не имеет права на другой, более благоприятный исход. мрак помещения поглощает все приятные моменты недавнего фестиваля и прохладного ветра, словно приобнимающего солдата. щелчок дверного замка дает мнимый спуск чему-то притихающему во время дневного солнцепека. грузное тело ощущается как никогда тяжело, как многотонный груз. бредется с огромным трудом. мелькают плотные тряпки, наброшенные на старое материно трюмо — избавиться от него сил не хватило. в квартире привычно холодно — райнер даже не раздевается — усаживается на пыльную скрипучую софу и не двигается. в штабе спалось. с кошмарами, но спалось. наверное, одному и правда сложнее выносить все это, но он просто не может позволить себе такое. взгляд, туманясь, неподвижно лежит на размытом темном пятне — по-видимому, на коленях — браун прикидывает, догадывается. и он даже отчасти рад этому. видеть собственные руки, перемазанные несмывающейся кровью нет сил. мысли неспешной процессией водят его по вечной киноленте воспоминаний. ведь у них все еще впереди целая ночь, которая будет повторяться. сквозь непробиваемую стену мутных картин рвется мысль — «я же правда не хотел этого… да?» почему он не уверен в этом? наверное потому, что это совсем не так. он мог многое поменять в своих действиях. мог, но не хватило смелости. не хотелось видеть отвращение на лице матери — такое же, как на отцовском. память, запечатлевшая все до мельчайших деталей, учтиво подбрасывает застывшую мерзость на грубых чертах. если бы ему предложили смерть — он бы не думал ни секунды. но снова не смог бы. с картонных губ срывается усмешка. слишком звонкая и громкая. внутри все сжимается от страха уличения. он снова выдал себя с потрохами. в груди все сжимается, словно по мановению всерешающей руки. хочется исчезнуть и никогда не чувствовать всего этого ужаса, длящегося нестерпимо долго. кричать не хватает духа, рыдать тоже. его хватает только для того, чтобы ненавидеть себя.