я буду рад потерять тебя

ваня всегда знал, что всё это шутки. он старался не воспринимать пешкова всерьёз и отгонял навязчивые мысли о нухотябыкрошечных чувствах со стороны серёжи. любое его касание или слово паразитом въедалось под кожу, а после с причмокиванием поглощало самое живое, что только есть в его теле. сердце и душу. спал парень либо слишком мало, либо слишком много, бледнел под солнечными лучами, словно каждое утро в зеркале со смертью здоровался. он заваливал себя с головой в работу, конечно, отчаянно надеясь, что та обязательно поможет ему забыться, подарит ложное чувство спокойствия и заботливо укроет одеялом занятости. мол, знаете, мне слишком некогда для ваших сердечных метаний! все понимают ведь, что это пиздёж? ваня чувствовал, что духовно истощается. умирает. лучше действительно делать вид невероятно занятого человека (что совсем недалеко от правды), чем появляться ежедневно в слезах и соплях, подставляя кровоточащую грудь на растерзание стервятникам. он понимает ведь, что серёжа никогда не смотрел на него своими сияющими глазами так, как влюблённые люди обычно это делают. как ваня на него из-под густой чёлки смотрит, старательно скрывая самое сокровенное и хрупкое на свете. кудрявый всерьёз не думал, наверное, какой у вани внутренний мир ломкий. не знал, что мир этот иногда комнатой ограничивается, где есть пешков с чайником на столе и глупым ковриком для мышки, да вебка, жизнью изрядно побитая. а русый вот, бывало, из реальности выпадал, размышляя о нём, глупом таком же, как коврик этот. не знал, даже целуя в нос, щёки и губы. понимает и любит всё равно, как будто последний день живёт. любовь свою ваня показывает аккуратно и совсем ненавязчиво, на ему лишь понятном языке. кудрей касается нежно одними кончиками пальцев, а после руку полностью запускает, улыбаясь еле заметно; дышит тихо, пока серёжа спит, пьяный вдрызг и решивший расположиться где-то на коленях парня; спрашивает невзначай о том, хорошо спит пешков и есть ли в его холодильнике адекватная еда. но самое главное заключается в том, что он видит серёжу насквозь, понимает чутко, будто в книгу смотрит. читает по одному лишь движению губ и подрагиванию ресниц, по улыбке натянутой и взгляду отрешённому. читает и чувствует, что истекает кровью стремительно, до капли последней. порой ваня злится. на судьбу свою, мразь последнюю, за то, что вообще свела его с этим недоразумением. злится на серёжу, потому что влюбил в себя и ежедневно разрывал на части, жил и без зазрения совести был уверен в том, что раз публика довольна их взаимодействиями — значит всё хорошо. злился и за то, что его, уже начавшего разлагаться, в покое всё никак не оставит, бестия. снова и снова дешёвым освежителем для воздуха обрызгивает и помещает в открытый гроб из собственных объятий и касаний, шепча на ухо о любви вселенской. как бы ревностно злость не проявляла свое существование по отношению к остальным, на себя ваня злится больше всех. ведь, казалось бы, можно всё решить проще простого. поговорить с серёжей и объснить, что неприятно ему, больно. до дрожи бесила собственная никчёмность, он буквально становился _никем_ , когда дело касалось пешкова. рассыпался на составляющие атома, слыша своё имя, выскользнувшее с любимых губ. нёсся пылью по ветру к чему-то огромному и страшному настолько, что холодок забирался под жилы. переломный момент обрушился как снег на голову. от вани несло влюблённостью до одури. он пах любовью, сам ей дышал, отравляясь и отравляя. на стриме, посвящённому прошедшему дню рождения пешкова, серёжа сказал, улыбаясь, что не нравится ему ваня больше. сказал это так легко и непринуждённо, словно шутил снова, но глаза его не смеялись совсем. сердце ванино, сделав кульбит, ничтожно замерло и ухнуло куда-то в самый сырой угол грудной клетки. дипинс нахмурился, серьёзно прижав руку к тому месту. понял, что не ощущает биения. он не ощущал вообще ничего, будто кто-то свыше взял и нахально нажал на паузу, останавливая мир и помещая ваню в вакуум, выкинул в космос или затащил на самое дно Марианской впадины. он поднял глаза на серёжу, приглядывался, ища через монитор его взгляд, который всё объяснит. покажет, что это очередная шутка и тот вовсе не «сменил цель», просто добивается внимания таким образом. ваня следит неотрывно за кудрявым и, губы нервно покусывая, осознаёт, что не понимает. серёжу не понимает... впервые. вот так, совсем. — мне теперь вадик нравится, — говорит, блядь такая, улыбаясь. одна из стадий принятия — шок. он прошел совсем быстро, вновь окунув парня в колючую реальность, а следом заменяя себя на паническое отрицание. ваня улыбается тоже, наблюдая за происходящим на экране. вставляет какие-то фразы односложные и шутки, смешные и не очень. пытается вести себя как обычно, скрывая дрожь в теле. ему раз за разом приходится проталкивать ком, стоящий в горле, всё глубже и глубже в глотку, надеясь задохнуться. ване хочется убежать и зарыться с головой в одеяло, пролежать в постели неделю безвылазно, чтобы унять ноющую боль в е з д е. поиграл? наигрался? молодец, держи медальку, сука такая. сидит ещё какое-то время и сдаётся. заверив ребят в неотложных делах, он отключается от стрима, тупым взглядом упирается в затухающий монитор. глазные яблоки жжёт с такой силой, словно ему в слёзные железы не пожалели кислоты налить. попытки стереть с щёк мокрые дорожки обернулись, кажется, ожогами где-то не только на руках, но и на сердце ободранном. ваня устал, был потерян абсолютно и совсем опустошён. его души, сжавшейся и подрагивающей, хватало лишь на слёзы да всхлипы тихие. он знал же всё. но знать и осознавать — вещи разные, как небо и земля. ваня просидел в такой прострации, наверное, долго очень, потому что за окном уже давно солнце стыдливо скрылось. в себя пришёл тогда, когда кровь, на губах застывшая, дискомфорт создавать начала ощутимый. парень провёл пальцами по искусанной коже, пытаясь сосредоточиться и поймать хотя бы одну внятную мысль. поймал. подумал. через силу пришлось поднять тяжёлое тело, встать и заставить себя не распластаться где-нибудь в коридоре. нельзя так с собой, думается вдруг чётко и ясно. он что, из-за любви (?)невзаимной(?) таким нюней стал? ну нахуй такое, нахуй просто. и его, серёжу, тоже туда же. у вани дел вагон и тележка впридачу, сейчас нельзя погружаться в сочувствие к себе. дипинс носился как угорелый от дома на баскетбол, оттуда на студию, а следом приходилось бегать, чтобы договариваться насчёт нового трека, уточнять все детали и продумывать ход предстоящей работы. он всё так же улыбался на камеру и за её пределами, да так ярко, что скулы сводило от жалости к затухающему (фальшивому) огню в глазах, что из последних сил отдавал свой свет нуждающимся в нём. со стороны казалось, что ваня справился, перешагнул через себя и чувства свои, оставил их где-то далеко или, как минимум, надёжно замуровал под землёй. но нет. ваня просто выгорел давно, на самом деле. до костей. душа его полумёртвым куском мяса тащилась за остатками тела, плача и прося отпустить её, не мучить больше каждодневными пытками. она брезгливо отряхивала белый воротник от пыли сомнения, тонким голоском пропевала одну лишь фразу. умри. умри, жалок, не носи меня в своём грязном теле, в нём темно и пусто, а я — свет. свет, который будет жить дальше в ком-то ином, заслуживающим этого. и раз сжигать мосты, то до основания. однажды ваня не появился ни на баскетболе, ни на студии, чем озадачил немалое количество народу. он обещался провести стрим с колей, однако в положенное время не появился, не отвечал на звонки и сообщения. колю это напрягло. он позвонил серёже, объяснив ситуацию. — ... ну вот, короче. я волнуюсь за него чёт, он был сам не свой. проверь, всё ли с ним окей, ладно? — понял, заеду за ним. — и, серёг... ты, это.. — м? — присмотрись к нему всё же. — отвали, заебал, — пешков сбросил трубку. не выходит у него, как вы не понимаете? парень вздыхает напряжённо, чувствуя дрожь в груди. он знает, что ему никто не откроет, потому сам заходит внутрь, отпирая отчего-то поскрипывающую дверь. откуда у него ключ? они жили вместе какое-то время, пока жожо квартиру искал. серёжа оглядывает прихожую, отмечает про себя куртку и обувь парня. это означает, что он здесь всё время был, никуда не уезжал и не пропадал вовсе... шагами осторожными идёт к спальне и видит, наконец, ваню. тот мирно спит на животе, упираясь половиной лица в подушку. а у пешкова, блять, ноги в коленях подкашиваются от накатившего облегчения. он рядом садится, задерживает взгляд на ване. смотрит и так жгуче ненавидит тот факт, что полюбить не смог так сильно, как хотелось ване. он любил волосы эти мягкие, губы покусанные и ресницы, длинные такие и светлые, но оттолкнул, испугавшись. стену выстроил, герой, блять. не учёл лишь того, что сделал больно. смертельно. серёжа ведь по-другому любил всегда. через шрамы, слёзы и пощёчины; через зубы выбитые и кости сломанные, ревность жгучую и ссоры громкие. не умеет по-другому, не знает — как. он рукой касается сжатой кисти ваниной, холодной, пытаясь пальцы переплести и отдать хотя бы часть тепла своего тела, раз душевное дать не смог. замечает, что рука его, дипинса, что-то держит. таблетки неподписанные. пустой пузырёк. серёжа матерится громко, подскакивая с постели и тормоша русого изо всех сил. паника в тиски загребла, отдаваясь пульсацией в затылок. как будто некто невидимый стучал барабанной палочкой по голове кудрявой, хихикая и рассудок уводя в застой. пешков проверял пульс дрожащей рукой, другой набирая номер скорой помощи. — ванюш, ну? ты чего, блять, пожалуйста. ну, вставай, давай! пожалуйста, умоляю, вань... на удивление скорая прибыла быстро. серёжа просидел в больнице больше четырёх часов, вымученный совсем. он ждал, что скажут врачи. плакал так долго, что глаза его опухли и капиляры полопались, окрасив глазные яблоки в красный. коля приехал как только смог, молчаливо оказывая поддержку. если требовалось, становился подушкой, в которую пешков снова лил слёзы, мешая их со словами о ненависти к самому себе. дерьмовый коктейль выходил. серёжа сам на себя не походил больше. его можно было сравнить со зверем, загнанным в угол опытным охотником. и пока к виску его приставлено дуло ружья, именуемое неизвестностью, в груди давно зияет дыра бездонная, больше знакомая остальным, как чувство вины безгранично искреннее. медперсонал, проходя мимо, встречал серёжу сочувствующим взглядом, им же и провожал. пара медсестёр вообще чуть ли не умоляли его уехать домой и отдохнуть, оставив профессионалов выполнять свою работу. он, конечно, отказался. потому девушки сначала дали парню обезболивающее, так как голова его трещала и плавилась, а после заботливо принесли тёплый чай и какие-то булочки. разумеется, в их обязанности это не входило, но серёжа выглядел действительно плохо. коля к этому времени всё же уехал, так как у него была запланирована срочная встреча. чётко прослеживалось то, что он не меньше переживал, но сейчас его нахождение здесь всё равно ничего не значило. врачи делают всё возможное, его помощь не требуется. а пешков потерял счёт времени. стены сдавливали горло, пока там, за одной из них, ваню вытаскивали с того света. наконец, к нему подошёл человек в каком-то бирюзово-синем халате. — вы всё это время были здесь? — как там ва... иван? иван бессмертных. — ох.. его состояние тяжёлое, но жить будет, это я вам гарантирую. сильный малый, вам повезло. если бы ещё немного потянули — мы ничего бы не смогли сделать, — пожилой мужчина явно улыбается слегка, укладывая руку на плечо парня. и серёжа бесится. он — последний, кому нужна пустая болтовня, ведь виноват в этом всём. ване нужна она была! ване, блять. поддержка нужна. мужчина продолжает: — поезжайте домой. он придёт в себя не менее, чем через часов пять. вам нужно отоспаться и поговорить на свежую голову. поезжайте, пожалуйста, — как-то холодно и даже настойчиво. серёжа лишь поджимает губы, кивая. он обязательно приедет завтра, обязательно раньше, чем нужно. они поговорят обо всём этом и разберутся. пешков больше не позволит ване страдать в одиночку. на улицу выходит, подставляя лицо пощёчинам ветра и холодным поцелуям снежинок. ему кажется, что весь мир стал узким и ясным. возможно, завтра он умрёт от разрыва сердца, смотря в глаза ванины, пустые или наоборот, ненавистью наполненные. а возможно он уже умер, но в другой вселенной, выходя из здания другой больницы и думая о другом ване. всё это будет потом. сегодня — сон, реальность — завтра. завтра наступило быстро. в голове ваниной проносятся мысли с огромной скоростью. они разбиваются о рифы сознания, обрывки чьих-то размытых фраз и взглядов. его в реальность вытягивает лениво и душно. парень глаза открывает, фокусируясь, а после цепляется за кудрявую макушку у изголовья кровати. думает, что умер, наверное, потому бесцеремонно бледную руку запускает в тёмные волосы чужие. тело слабостью пронизано, безвольное такое и податливое. голова под рукой двигаться начинает и, наконец, перед ним всё то же любимое лицо. глаза, красные и заспанные, в самую душу (остатки её) смотрят, с необычайным волнением и заботой. — вань... как же ты напугал меня, долбаёб. я, блять, чуть не умер, нахуй, — обнимает крепко, утыкаясь носом в шею вани. серёжа бога, в которого не верит, благодарит за то, что чувствует тепло от тела рядом. — по-моему, ты ошибся. чуть не умер тут как раз я, — ваня улыбается слабо, заключая пешкова в кольцо рук. — конченый. не время для шуток, вообще, — он отстраняется, рукой проводя по бледной щеке ваниной, а после в глаза смотрит выискивающе. он лбом в грудь ему утыкается, снова слёзы роняя. почему во взгляде напротив столько любви? он не заслужил. — пойдём покурим. — какой, блять.. нет, лежи, вань. тебе отдых нужен. — слушай, я тут по твоей вине отчасти, ты это знаешь. меня с того света вытащили, нахуй, и единственное, о чем тебя прошу — покурить. да даже сигарету мне в руку дай просто, я сам как-нибудь, — встаёт неуверенно, — и не нужна мне твоя жалость. у серёжи сердце сжимается, но он кивает и достаёт из кармана помятую пачку сигарет. обычно одноразки курит, но из-за стресса нужно было что-то покрепче. они выходят на балкон, снегом припорошённый. это вообще нормально, что в палате суицидника есть балкон?.. вечерний город встретил яркими огнями проезжающих машин. пешков молча накидывает на чужие худые плечи свою куртку, остаётся в одной толстовке и совсем не ощущает холода. сигарету последнюю ловко достаёт и вдыхает горечь табачную, а после протягивает ване. тот повторяет и кашляет, в полной мере ощутив всю прелесть первого затяга в жизни. — дрянь, — проговаривает хрипло дипинс,— и знаешь, серёж, лучше бы я умер. ты представить себе не можешь, каково это. жить, осознавая, что внутри тебя ни-ху-я нет. ты неинтересный, а главное — пустой. иногда мне кажется, что от меня давно несёт мертвечиной. ваня не смотрит на пешкова. лишь затягивается второй раз, уже будто приноровившись, а после продолжает: — я без тебя ничто, да и с тобой — тоже, — выдыхает дым, отдаёт сигарету серёже, — и знаю я, что сейчас ты начнёшь нести хуйню, типа, нет, это не так! тебя все любят, ты классный и вообще найди себе кого-нибудь лучше меня. серёжа молчит, но слушает. внимательно. — а я скажу, что не нужен мне кто-то лучше. мне нужен ты, такой хуёвый, даже если не любишь меня совсем, — он слёз сдержать не может больше. роняет кристальные капли в снег и губы вновь кусает, — блядь.. пешков готов поклясться, что сейчас вся боль мира скопилась в подрагивающем теле рядом. он сначала за плечи разворачивает парня к себе, касается пальцев ваниных, другой рукой укладывает холодную щёку в ладонь собственную, лицом своим к чужому приближаясь. — можно мне? — шёпотом. ваня кивает осторожно и чувствует горячие губы серёжи на своих. чувствует едкий вкус сигарет на его языке, пока тот аккуратно его языка касается, по деснам проводит и мажет по зубам. серёжа надеется, что полюбит достаточно сильно. так, чтобы не было ване больно больше. чтобы улыбался этот говнюк, а не метался между жизнью и смертью. посмотрите на наше поколение, вы, старики, учащие жить. мы гуляем ночью и спим утром, мешаем водку с виски и подыхаем от похмелья; режем вены и глотаем таблетки, не желая бороться. мы на обеденные деньги покупаем две пачки сигарет, а после выкуриваем их за два дня. нам горы — камни под подошвой палёных кроссовок, а небо — потолок ободранный в наркопритоне. мы нуждаемся в любви и заслуживаем её меньше, чем кто-либо другой; стаскиваем цветы искусственные со свежих могил и бережно оставляем их на могиле собственного будущего. мы по осколкам надежд разбитых гуляем босиком, смеясь. мы — самые живые, только дайте время на ошибки и их принятие. дайте шанс показать, что всё возможно, и даже «потерянное поколение», подняв исколотые в вены руки, готово к борьбе за счастье.