Вспомни

      — Вы помните воздушный шарик? — спросил меня Император.       — Не помню, Ваше Императорское Величество, — ответил я, слегка растерявшись.       — Ну как же так? Помните, вы уже окончили ваше пребывание с нами во дворце и были уже кадетом? И вот, кажется, в прощальное воскресенье приехали к вашей маме, которая еще не ушла от нас. Ей, кажется, хотели поручить покойного Георгия.       — Да, да, Ваше Императорское Величество. Но мама уже не имела сил.       — Да неужели вы не помните?       — Чего именно, Ваше Императорское Величество?       — Ну вот этого маленького шарика, который вы принесли с Марсова поля? Красненький такой шарик? Чтобы он не лопнул, вы попросили Аннушку... Вы, может быть, и Аннушку забыли?       — О нет, Ваше Императорское Величество. Аннушку я отлично помню.       — Ну вот, — продолжал Государь, попыхивая папироской, — вы попросили Аннушку привесить этот шарик на кухне к окну, на воздух. Потому что эти шарики в комнатном воздухе долго жить не могут.       Словно молния разорвалась вдруг в моей голове. С отчетливостью, будто это случилось вчера, я вспомнил все. И по какой-то неожиданно налетевшей на меня оторопи, продолжал все отрицать и стоял на своем:       — Ничего не могу припомнить, Ваше Императорское Величество.       Царь был редко умный, проницательный и наблюдательный человек. Вероятно, он разгадал мою драму. Вероятно, он отлично понял мое смущение и, как на редкость воспитанный человек, не давал мне этого понять. Я же, чувствуя, как краска заливает лицо, благодарил Бога за темноту ночи, за отсутствие луны, за слабое мерцанье звезд. Государь, вероятно, так же чувствовал краску моего лица, как я. Даже в темноте я чувствовал его снисходительную улыбку.       — Волчью яму тоже не помните? — спрашивал Государь.       — Какую волчью яму, Ваше Императорское Величество?       — Какую я и покойный Жоржик вырыли в катке?       "Господи. Ну как же не помнить? Отлично помню. Все, как живое, встало перед глазами. Даже шишку на лбу почувствовал", — все помню, ничего не забыл, но кривлю душой и отвечаю:       — Не помню, Ваше Императорское Величество.       Тут царь одной затяжкой докурил папироску, бросил огарок, затушил ногой красный, тлеющий в мокром песке огонёк, и подошёл ко мне. Подошёл так близко, что я мог чувствовать на своих щеках его горячее дыхание. От этого у меня все тело как бы онемело, а по рёбрам забегала судорожная дрожь. Теперь я мог видеть в густой, липкой тьме его светлое лицо и голубые, по-детски добрые глаза... Только сейчас я понял, что спустя столько лет Николай почти не изменился. Только русая борода и усы сейчас служили обрамлением его вишнёвым губам и ростом стал выше. И сейчас я мог узнать все того же Никеньку, с которым мы так любили играть в саду.       Наконец Николай дрожащим от осенней прохлады шёпотом сказал:       — Неужели и этого не помните?       И он медленно подался вперёд, накрыв своими губами мои, чуть подрагивающие губы... Почувствовал, как его ресницы дотрагивались до моих щёк, а усы щекотали кончик моего носа.       Ещё одно воспоминание пронзило меня насквозь. Вспомнил, как я колотил его по рёбрам за отпущенный в небо шарик, как он потом перевернул меня, уложил на снег, и поцеловал в губы... Даже нет: он ошпарил мои губы своими, смеющимися, добрыми... После чего, но спрыгнул с меня и побежал, заливаясь звонким смехом, а я, весь красный от переполнявшего меня смущения и злобы, кинулся за ним.       Меня трясло, как при лихорадке. Жар полностью поглотил моё тело. Меня как будто бы окунули в жидкий огонь. Николай снова ошпарил меня. Снова обжёг мои губы. Только сейчас этот жар чувствуется сильнее и ярче... Тогда мы были детьми и не понимали, что такое поцелуй, что такое любовь, что такое страсть, а теперь... Теперь мы оба прекрасно понимаем это. Мы знаем, что сейчас происходит между нами. И вполне осознаём это.       Мои руки невольно скользнули по плечам и спине старого друга, и остались там, сильнее прижимая его к себе, чтобы не разорвать сладкое мгновение, не потерять его.       Николай тоже прижал меня к себе руками, поглаживая меня по спине. После чего он углубился своим языком и провел его кончиком по моему нёбу. Я ответил таким же жестом.       Дрожь уже больше не окутывал меня.       Я чувствовал своей грудью, как под тёплой шинелью, под упругой кожей, под жёсткими ребрами бьётся его живое, горячее сердце. Этот жар грел меня, он разливался по моему солдатскому телу, проникая под кости и разогревая мою кровь.       Но вдруг он отпрянул от меня, но его руки остались на моих плечах. Он все так же поглаживали меня. Я чувствовал, как через его руки проходит мелкая дрожь, которая спускается ко мне на плечи.       — Неужто и этого не помните? — вдруг спросил он.       Как свободолюбивая птица вылетает из резко распахнутой клетки, так и мои слова бросались прочь из моих губ:       — Не помню, Ваше Императорское Величество.       Дрожь снова пробила меня.       Было видно, как в темноте государь сдержанно, с каким-то сочувствием улыбнулся, и, кажется, немного сконфузился после моих слов.       — Я, впрочем, понимаю, что вы все могли забыть. Столько лет. И каких лет! Я же не забыл, не мог забыть потому...       В темноте я чувствовал, как Государь беззвучно смеётся.       Последовало недолгое молчание.       После нескольких секунд тишины он подал мне дружескую руку и сказал простое солдатское:       — Счастливо!       И поднялся в вагон, легко спружинив руками. И вдруг с площадки повернулся и сказал мне в темноту:       — Да! Если будешь в Тифлисе, передай от меня поклон князю Орлову.       И скрылся. А я чуть не грохнулся на тырс от этого дружеского, прежнего, детского, забытого "ты".       Это был 1916 год, Севастополь.       Больше я своего старого, горячо любимого друга, не видел...       Это была наша последняя встреча.