Не Элен

За окном с грохотом пронеслась тройка, Долохов отпил из стакана мадеры и чуть нахмурился, отчего его красивое лицо приобрело озабоченное выражение. — За Балагой давно посылали? — обратился он к сидевшим против него за столом Макарину и Хвостикову. Последний быстро закивал, отвечал, мол давненько, Фёдор Иванович, едет, должно быть. Он заискивающе поглядывал то на Долохова, то на его сжатую в кулак бледную руку, видневшуюся из рукава дорожного бешмета. В дверях появилась нервическая фигура Анатоля, Макарка, намазывавший икру на хлеб, с нежностью и любопытством покосился на него. — Есть будешь? — спросил его Долохов, но Курагин только поморщился и опять вышел в другую комнату. Губы Долохова дрогнули в презрительной улыбке. Возбужденное состояние, в котором с самого утра пребывал Анатоль, успело порядком надоесть ему. И далась ему эта маленькая Ростова! Хороша, кто бы спорил, свеженькая, беленькая, глазки сверкают, и ротик трепещет, словно розовый бутон. Хороша, однако ж и получше сыщется, не первая и не последняя, да и попроще можно найти. Ведь лезет в такой переплёт, что никакими деньгами не отделаешься, неужто не понимает Курагин? Впрочем, где ему понимать, известное дело, чем он думает. Долохов зло усмехнулся и, отерев мокрые от мадеры губы, поднялся на ноги. — Здесь сидите, — велел он небрежно и прошёл в кабинет. Анатоль лежал на диване, закинув руки за голову, и блаженно улыбался. Нечто в выражении этой задумчивой, неподвижной улыбки напоминало об Элен. Вспомнив о ней, Долохов скривился и неприметно коснулся левого бока, куда угодила пуля Безухова. Женщины, будь они неладны! Разве стоила любая из них не то что смерти, хоть толики страдания? Мечтательный вздох Анатоля должен был значить, что да, и жизни, и смерти стоила прелестная ножка Натали Ростовой. Однако в его красивую голову попросту не могла прийти мысль измерить любовь свою подобными весами. Он чувствовал волнение горячего сердца у себя в груди и дрожь в охваченном страстью теле и знал, что любит. Так просто и незамысловато, но вместе с тем неудержимо и равнодушно ко всему, что могло стать на пути. Не сводя с него насмешливого взгляда, Долохов сел рядом на диван. Анатоль устремил на него свои прекрасные, затуманенные, точно лихорадкой, большие глаза, и тень неудовольствия пробежала по его разнеженному лицу. — Опять со своими глупостями пришёл? — заговорил он с удивительной серьезностью. Долохов покачал головой и хлопнул его по бедру. — Пошли хотя бы выпьем. Негоже ехать без стаканчика на удачу! — Потом. Балаги не видно? — Приедет, куда денется. А тебе бы выпить не помешало. — Ах, Федя… — Анатоль снова вздохнул, его белая широкая грудь колыхнулась под распахнутым мундиром. — Ну, что на сей раз? — грубовато отозвался Долохов. — Как хороша! — Так уж и хороша? — с лукавым блеском в наглых глазах переспросил Долохов. На него вдруг нашла охота подразнить Курагина. Глупость, раздражавшая его во всех других, в нем была почти очаровательной, как… в красивой женщине. Мысль эта удивила Долохова своей внезапностью и очевидностью. А ведь и впрямь, он видел в Элен и Анатоле одно и то же. Ему хотелось растревожить ту спокойную красоту, отличавшую их обоих, красоту, которую они с одинаковым достоинством несли, словно корону, везде, где бы ни появлялись, что бы ни делали. Но никогда Элен не была более пленительна, чем в те минуты, когда он заставлял её растерять лоск, словами ли, руками ли, самыми кончиками пальцев… — Что ж в ней такого, Курагин? — продолжал он, забывшись, не убирая руки с крепкой ноги Анатоля, но тот будто и не замечал. Внутри него, судя по всему, происходила тяжелая работа в попытках понять, смеются над ним или нет. — Видал я её, мила, но уж очень тоща. Вот кузина её, та другое дело. Я не говорил тебе, и никому не говорил, но я почти женился. Долохову неприятно было вспоминать Соню и ту историю с Николаем, которая, впрочем, принесла ему немалые деньги. Но теперь он говорил о ней как бы со стороны, не подпуская былого чувства, память о котором уже не томила его, оставшись впечатлением красоты и чистоты, прикоснувшимся к нему изнутри. — Ты нарочно всякую чушь порешь, да? — сердито отозвался Анатоль и хотел было встать, но Долохов не пустил его, бросившись вдруг на него и навалившись всем телом в шуточной борьбе. — Ах, ты! Дура-а-к! — зашипел он, бешено выкатив глаза, но свалить с себя товарища даже не попытался, хотя тот, несмотря на крепость гибкого тела, был мельче его и не обладал той же здоровой, молодцеватой силой. — Бьется, говоришь? — Долохов сунул руку ему под расстёгнутый мундир, словно и впрямь вознамерился найти у него сердце. — Сердце, Толенька, штука непостоянная, ему только повод дай, уже волнуется, горячится… Чувствуешь, как бьется? — шепнул он, касаясь губами его золотых, завитых волос. Анатоль прерывисто вздохнул, грудь у него тяжело вздымалась, а сердце под ладонью Долохова и впрямь заходилось, как безумное. С детской растерянностью он глядел на него, а потом вдруг прижал к себе его руку. Того аж дрожью прошибло, стало трудно дышать. Азартное чувство, которым Долохов увлекся со скуки, не подчинялось ему более, и, спроси теперь кто, чего он хотел, и под дулом пистолета у него не нашлось бы ответа. Не Элен лежала под ним, жадно дыша, не её нежная ладонь касалась его столь желанно, но жажда, жажда была та же. — Курагин… Анатоль сглотнул, блестящий взор его сделался мутен. Бог свидетель, если бы дверь кабинета не открылась тогда, Долохов не отпустил бы его. И долгое мгновение ещё удерживал под собой, не замечая Макарки, робко замершего на пороге. — Господа, так… Балага приехал, — пробормотал он. — Славно, — протянул Долохов с вновь наползшей на лицо злой усмешкой и поднялся с дивана. — Поедем, что ли, девицу вызволять. Он метнул быстрый, исполненный желчи взгляд на Курагина. Тот сел, но в позе его угадывалась некоторая слабость и развязность. С удивлением, погасившим занявшуюся было недобрую искру, Долохов приметил румянец, заливший его до самой шеи. «Элен так не краснела, — мелькнула у него удовлетворенная мысль, — Ту не прошибешь, а здесь вон как, все на виду…». Макарка вышел, и Долохов снова шагнул к нему, осторожно взял за подбородок. — Ну, что пойдём? — ласково позвал он и, не устояв от порыва, дотронулся большим пальцем его по-прежнему пылавшей щеки. — Куда? — задумчиво произнёс Анатоль, явно сбитый с толку. О Ростовой он, видно, и думать забыл. Долохов криво улыбнулся: — И верно, куда?