чонвон мечтает

Чонвон мечтает, сколько себя помнит. Мечтает стать супергероем и попасть на страницы комиксов. Мечтает завести единорога и отправиться вместе с ним в грандиозное путешествие по волшебной стране. Мечтает оказаться героем исекая и гордо нести стяг на поле боя. Мечтает о том, чтобы Пак Чонсон ответил ему взаимностью. Из всего списка именно последний пункт кажется максимально невозможным. С комиксами, новеллами и единорогами проблем нет. Чтобы погрузиться в эту атмосферу, достаточно просто закрыть глаза перед сном. Там кем угодно можно быть. Хоть рыцарем, хоть человеком-пауком нового поколения или порнозвездой. Хоть, непосредственно, самим единорогом. Никто слова против не скажет. Наоборот, будут восхищаться и, может быть, капельку — совсем чуть-чуть — завидовать. Шин Юне его идеи, безумные сны и невероятные в своей бредовости мысли о будущем привычного мира нравятся. Она — одна из немногих, с кем Ян Чонвон исправно делится своими странными мечтами. Они знакомы так давно, что и вспоминать страшно. Их с ранних лет женихом и невестой дразнили. Да и сейчас продолжают дразнить все, кому не лень. И все, кто не знает, что Чонвон — гей. И что такого? Фантазии — это то, чем Чонвон живёт и дышит. Без них он своей жизни почти не представляет. Когда-то они сводили его с ума, а звание безнадёжного мечтателя казалось чем-то вроде клейма. Теперь он находит это отнюдь неплохим качеством личности. Да, мечтатель. Да, безнадёжный. Но это ведь не порок, правда? — С твоей бы фантазией романы писать, — мечтательно произносит Юна, с повышенным интересом перебирая ломтики картофеля-фри, лежащие на подносе. — Нет, Чонвон-а, я серьёзно! Попробуй. Вдруг втянешься? — Боюсь, это были бы очень странные романы, — усмехается он. — Мир ещё не готов к моим шедеврам. Тянет через трубочку колу. Внимательно наблюдает за теми, кто входит и выходит из столовой. Это место для них почти синоним к определению наблюдательного поста. Отсюда открывается отличный вид. Каждого студента видно, как на ладони. Чонвон этим и пользуется. Это в мечтах он дерзкий, резкий и решительный, а в реальности неловкий, неуклюжий и самый-пресамый ботаничный парень. Из тех, кого называют серыми мышами и заучками. Единственное, что умеет — виртуозно попадать в неловкие ситуации. Такое себе достижение. Он бы от этой особенности с удовольствием избавился. Но, увы. Будь Изабелла из «сумеречной саги» парнем, она была бы такой, как Чонвон. Не иначе. Хотя… Будь в реальности единороги, они бы дружно Чонвона затоптали. Или же из всех добродушных и максимально дружелюбных существ ему достался бы самый норовистый и злобный. Везение, как стиль жизни. Везение в кавычках, конечно. Флаг, попавший в его руки, был бы неподъёмным и после нескольких неудачных попыток гордо взвалить его на плечо раздавил бы знаменосца. А среди супергероев он оказался бы тем, кто погибает первым и делает это отнюдь не в тех обстоятельствах, когда чужой поступок вызывает гордость и слёзы восторга. С большей долей вероятности, его бы просто уничтожил кирпич, упавший с неба в самый спокойный день в году на голову. — Да брось, — машет рукой Юна, — это стало бы твоей визитной карточкой. Главной фишкой. К тому же, говорят, что метод визуализации реально работает и… Знаешь, манифесты и всё такое. — Про Пак Чонсона писать ничего не буду. Я вообще не пишу, мне картинок достаточно, — резко отвечает Ян. — Обсуждали уже тысячу раз. — Давай обсудим в тысячу первый! — Хватит! — Ладно, ладно, уговорил. Но тогда не будь жадиной и поделись своим умением придумывать разные истории, а то я опять эссе завалю, — она примирительно выставляет перед собой ладони и замолкает, продолжая ковыряться в рисе. Чонвон обречённо вздыхает, смотрит в сторону выхода и тут же превращается в натянутую струну, заметив появление в столовой Чонсона. С ним всё запутанно и не в пример труднее. Пак Чонсон ака Джей Пак ака нетоткоторыйрепер — совершенство. И — классика жанра! — полная противоположность своему неудачливому поклоннику. Спортсмен, умница и просто красавец, да и при деньгах. Ещё одна причина, по которой Чонвон не рискует писать что-то с ним в главной роли. Если однажды он возьмётся воспевать Пака, остановиться будет сложно. Практически нереально. Но он действительно прекрасен, и идеально в нём всё, начиная от растрепанных черных волос и проникновенного взгляда карих глаз, заканчивая тоненьким шрамом над губой, полученным во время неудачно прошедшего матча. Чонвон восхищается им едва ли не с первой встречи. Тем печальнее осознавать, что мечты, напрямую связанные с Паком, реальностью никогда не станут. Такие, как он, на таких, как Чонвон, не западают. Это неоднократно проверенный и доказанный закон жизни, а против правил не попрешь. Ещё печальнее тот факт, что каждая попытка хоть как-то наладить общение с объектом восхищения раз за разом оборачивается катастрофой. И это не преувеличение. Ни разу не оно. Чонвон каждый момент, связанный с Чонсоном, помнит так, словно это не то что вчера, а буквально пару минут назад произошло. И каждый раз готов приложиться лбом о столешницу, потому что в его случае обещанная визуализация работать наотрез отказывается, или же работает очень и очень криво. Тот самый расклад, о котором говорят: бойтесь своих желаний. Иногда они имеют свойство исполняться. Чонвон помнит первый матч, на котором ему довелось присутствовать. Тот неведомый прежде азарт, его захвативший в кратчайшие сроки. Предвкушение. Восторг. И момент, когда Чонсон, избавившись от защитного шлема, улыбнулся, повернувшись к трибунам лицом. Кажется, тогда его, Чонвона, действительно ослепило ненадолго, потому что он видел не одно, а целых два солнца. Одно в небе, а другое на игровом поле, рядом с тренером. И не сказать сходу, какое из них светило ярче. Пожалуй, всё-таки второе. Тогда Чонвон решил во что бы то ни стало познакомиться с лучшим игроком команды их универа. И даже сделал несколько шагов на пути к исполнению заветной мечты. Жаль, что в итоге, сделав пять, откатился на все двадцать. Никто, наверное, не знал и не догадывался, сколько нервных клеток было сожжено прежде, чем он нашёл более или менее адекватный предлог, чтобы подойти и заговорить. Зато все прекрасно знали, сколько он выпил, прежде чем решился провернуть этот номер. И все, без исключения, сказали бы, что сделал он это зря. Потому что последние несколько стопок были явно лишними. Чонвон всё продумал. Прикинул. Решил, что разыграет, как по нотам. И облажался. Закосить под преданного поклонника спортивного таланта у него получилось отменно. Возможно, потому, что он и не косил особо — откровенно восхищался и расписывал свои до наивности восторженные впечатления от игры, размахивая руками, словно ветряная мельница, припоминал самые яркие моменты матча и пытался с видом знатока рассуждать о профессиональном спорте. Начало было неплохим и даже воодушевляющим. Финал подкачал и подкачал знатно. Удержать в себе выпитое Яну не удалось. Посреди восторженной речи алкоголь начал настойчиво проситься обратно. В жизнь Пак Чонсона Чонвон вошёл, как «парень, который его обблевал». Притом, сделал это не тет-а-тет, а на глазах у приличного количества свидетелей, не упустивших возможности снять момент позора на камеру и распространить видео среди студентов колледжа. Пак, к слову сказать, повёл себя, как истинный джентльмен, чтоб его. На смех неудачливого поклонника не поднимал. Больше того, помог ему добраться до ванной, выдал таблетки от головной боли и от тошноты, заботливо поинтересовался состоянием здоровья и предложил заночевать прямо в его доме. Получив однозначный отказ, вызвал такси, запретив Чонвону добираться самостоятельно, а наутро прислал сообщение, спросив, всё ли нормально. Чонвон не ответил. Он и без того со стыда сгорал. Сообщение добило его окончательно, превратив в горстку красного, от зашкаливающего смущения, пепла. После этого перформанса Чонвон неделю просидел дома, ссылаясь на недомогание, а, на деле, боясь высунуться за дверь своей комнаты. Ему по-прежнему казалось, что стоит покинуть спасительные стены, и его тут же поднимут на смех. — Да ладно, с кем не бывает? — дружелюбно поинтересовался Чонсон, когда перед ним попытались извиниться. — Ага… Похлопал по плечу и удалился, оставив Чонвона в прострации. Что ж это такое… Чонвон сотни раз слышал странные истории о не менее странных фанатах, готовых месяцами и неделями не мыть руку, к которой прикоснулся их кумир. Но сам впервые примкнул к их лагерю только теперь, когда чужая ладонь коснулась его толстовки. Чонвон пообещал себе, что больше никогда не опозорится перед Паком, но тут в свои права вступил закон подлости, отлично отражённый в формулировке «никогда не говори никогда». Блевать на ботинки восходящей звезде футбола больше не доводилось. Но падать ему под ноги, быть совершенно случайно облитым с ног до головы липкой колой у него на глазах, или, устроив себе вылазку на роликах в выходной день, на полной скорости врезаться в ничего не подозревающего Пака — сколько угодно. При этом — подсознательно ожидать, когда все эти фейлы возымеют эффект и заставят Чонсона взорваться, будто триста килограммов тротила. А потом — удивляться тому, что он всегда реагирует спокойно и никоим образом не выказывает недовольство. Похоже, Чонсон являл собой пример поистине невозмутимого человека, способного философски относиться к любым неприятностям и надоедливым людям, которые то и дело обрушиваются на тебя, словно снег на голову. Или летят с пригорка на полной скорости, а потом мягко на тебя приземляются, в то время, как твоё собственное падение назовешь каким угодно, но только не мягким. Каждый новый случай подливает масла в огонь, заставляя снова и снова гореть от стыда. Хотя… Было бы чему. Этих нелепых ситуаций было столько, что гореть уже и нечему. Всё уже давным-давно. Думая об этом, Чонвон тяжело вздыхает и тянет колу так активно, что давится ею и едва не захлебывается. Очередное доказательство бесконечного везения. Это происходит незадолго до того, как Чонсон подходит с подносом к стойке и останавливается прямо напротив их столика, играющего роль наблюдательного поста. — Похоже, это твоя судьба, — усмехается Юна. — Быть лузером и посмешищем? — Да нет же. Привлекать внимание Пак Чонсона. — Я бы предпочёл другую обстановку и другой расклад, — ворчит Чонвон, отряхивая с толстовки мелкие капли и отставляя стакан на противоположный край стола. На всякий случай. — Например? — Ту, где я не буду выглядеть клоуном, сбежавшим из психиатрической клиники. — Ты и не выглядишь. В этом есть доля очарования, знаешь? — Ага, расскажи. Чонсон устраивается за пустующим столиком. Но это явно ненадолго, потому что пустует столик только пока. Пара минут, и туда с радостью и воодушевлением слетятся поклонницы спортивных звёзд. До разговоров о высшей лиге и прочих прелестях спортивной жизни, естественно, способен додуматься не только Чонвон, но и многие другие. У этих других есть ещё и преимущества. Парочка весьма выдающихся преимуществ размера этак третьего, призывно мелькающих в вырезе кофточки. Пару месяцев назад какая-то девушка дошла до того, что попросила Пака расписаться у неё на груди, а он не отказался. Поставил размашистую подпись предложенным маркером, улыбнулся и скрылся в раздевалке. Чонвон, ставший свидетелем, со своим блокнотом соваться уже не рискнул, посчитав это бессмысленным. Скомкал заготовленный листок, швырнул в мусорное ведро и ушёл. Вообще-то, не злорадствуя, он готов признать, что она очень даже ничего. Красивая, да и в общении вполне приятная. И грудь классная, как сказала Юна. Они как-то делали вместе один проект, тогда и успели узнать друг о друге чуть больше. Звали ее, как оказалось, Чживон. Жаловалась, что её воспринимают исключительно как ходячие сиськи, Чонвон сетовал на собственную неуклюжесть и умение влипать в тупейшие ситуации. Друзьями они после этого не стали, но… Стереотипов в голове осталось на порядок меньше. Юна замечает его взгляд. — Идём отсюда, — бросает равнодушно. — Да, сейчас, — с готовностью откликается Чонвон, собирая на поднос остатки еды. Свою порцию солнца он на сегодня уже получил. Налюбовался. Пора сваливать, пока кто-нибудь особо остроумный не решил отточить на нём своё мастерство, и не начал отпускать ироничные, на их взгляд, замечания о неприлично капающей слюне и выпадающих глазах. Ян планирует пройти мимо чужого столика красиво, грациозно и — самое важное — невозмутимо. Ничего криминального. Просто поприветствовать, спросить, как дела, пожелать приятного аппетита. Но хер там плавал. Закон подлости снова и снова работает. Он слишком любит Чонвона, чтобы вот так взять и однажды оставить его в покое. Он видит цель, не замечает препятствий. Идёт напролом. Но чего точно не видит, так это ножки столика, о которую и спотыкается в конце концов. Грациозно у него получается разве что руками взмахнуть при падении. Вопль, разносящийся по столовой, всё впечатление портит. Чонвон слышит грохот и звон битого стекла, но не сразу замечает, куда именно улетел его поднос. А когда тайна такой быть перестаёт, приходит к выводу, что лучше бы провалиться ему сквозь землю, чем вот так. — Ебаный стыд, — тихо шепчет. Живописные пятна от недопитой колы на ещё недавно белоснежной кофточке. И кимчи в волосах. Местами. Фейл. Гребаный фейл. Фейлище. — Да, блять! Ну ты и косоногий, Ян Чонвон! — восклицает Чживон, вытряхивая из тёмных прядей картошку. — Извини, — севшим голосом произносит Чонвон. Девушка закатывает глаза и, прихватив сумочку, пулей вылетает из столовой. Чонвон с трудом сглатывает и поднимает глаза на своего наблюдателя. Чонсон смотрит на него, вскинув бровь. Как будто ждёт объяснений. — Снова ты? — спрашивает, с трудом давя смех. И явно слышно, что ржёт он не над ситуацией, а над тем, кто её спровоцировал. — Извини, — повторяет Ян. — Ничего, — хмыкает Чонсон, поднимаясь и прихватывая забытый Чживон диктофон. — Ненавижу интервью, так что, в какой-то мере, ты меня спас от допроса. Спасибо. Жаль только, что оно всё равно состоится. Не сегодня, так завтра. Хорошего дня, Ян Чонвон. — И тебе, — всё ещё в прострации, на автомате практически, отвечает парень. — Надеюсь, ты это не нарочно сделал? — интересуется Юна, когда они покидают столовую. — Я похож на идиота? — Ну… Как тебе сказать, чтобы не обидеть, — усмехается Шин. — Спасибо. Твоя поддержка, как всегда, неоценима. — Обращайся. Чонвон показывает ей язык и, перебросив рюкзак через плечо, вырывается вперёд, надеясь, что хотя бы сейчас пересечёт коридор без приключений. Не хватало ещё растянуться на ровном месте под смех других студентов. Это будет столь же унизительно, как устроиться на подработку в секс-шоп, а потом попасться на глаза парню своей мечты, разгуливая по улицам в костюме фаллоимитатора. Или сыграть в спектакле, приуроченном к уроку полового воспитания, роль сперматозоида. Только потому, что твоя тётя преподаёт естественные науки, и отказать ей ты не можешь. Впрочем, встречу и спектакль он уже пережил. Переживёт и падение. ***  — Отцы и дети. Вечная тема, — понимающе произносит Юна, и от этого её снисходительного тона становится тошно. Разумеется. Что может быть «лучше», чем пропустить премьеру долгожданного фильма, на которую чуть ли не полгода мечтал попасть? Только пропустить премьеру, поцапаться с матерью, проиграть в споре и сделать то, что она скажет. Чонвон думает о пицце, попкорне и боевике года. Потом о работе в салоне матери. Потом опять о пицце и боевике. Несопоставимые величины. По собственному желанию он бы никогда. Он бы ни за что. — Матери и дети как бы тоже, — меланхолично отзывается, разглядывая разноцветные браслеты на запястьях. — Я обязательно перескажу тебе самые яркие сцены, — обещает Юна. И кладёт трубку. — Вали уже, — беззлобно откликается парень, обращаясь к тишине. Его мать профессионально дурит мозги своим клиентам. Делает это не первый год и, видимо, неплохо, раз уж благосостояние их растёт, а поток визитеров не идёт на спад. В её распоряжении карты, руны, кофейная гуща. В рабочее время она отзывается на имя мадам Моргана и обещает рассказать, как выйти из тупиковых ситуаций. За соответствующее вознаграждение. Она продаёт амулеты и всякие фэн-шуй вещицы, попутно обрабатывая всех и каждого, кто рискнул однажды переступить порог её заведения. Образование — она психолог — тому отлично помогает. А ещё она старательно поддерживает образ потомственной ведьмы и каждый день устраивает маскарад. Сегодня тот же маскарад ожидает и Чонвона. Разница в их с матерью отношении к ситуации велика настолько, что по глубине могла бы соревноваться с марианской впадиной. Кому-то всерьёз доставляет возможность наверстать упущенное и вспомнить о несложившейся карьере актрисы. А кто-то относится к импровизации скептически и вообще не понимает, как такая идея могла посетить. Слушать его даже не желает. Напяливает на сына парик, выдаёт ему линзы и ворох сомнительных украшений. — У твоих клиентов со зрением плохо, что ли? Они женщину от мужчины отличить не смогут? — В зале — полумрак. — Но… — Никого ни с кем путать не нужно. Ты не мою роль исполняешь. — Но… — Я не могу пожертвовать этой поездкой. — А я своей, значит, могу? Зачем это всё? Ты и так дуришь своих клиентов постоянно, а сейчас… — Не дуришь, а делаешь счастливыми, — поправляет она. — Дуришь, — настаивает Чонвон. Женщина треплет его по волосам. — Если кто-то хочет заблуждаться, почему я должна отбирать у него эту возможность? Они мне платят не за то, чтобы я им пророчила всякую дрянь, а за слова о светлом будущем. Не отступай от моего принципа, и все останутся довольны. Будешь хорошо себя вести, дам тебе денег на билет и на мороженое. — Мне двадцать вообще-то, — недовольно произносит Чонвон, уворачиваясь от поцелуя. — И в следующем году я отсюда съезжаю. — Хорошо. В таком случае, на кино, мороженое и пиво с презервативами. — Мам! Она смеётся и удаляется. У неё поездка, которую нельзя пропустить. На самом деле, принимать клиентов не так уж сложно. К тому же изворачиваться, изображая ужа на сковороде, ему не приходится. Женщина обо всём позаботилась заранее, всем составила гороскопы и сделала нужные расклады. Чонвон остаётся лишь достать нужный конверт и передать тем, кому они предназначены. Он почти готов стянуть с себя парик и заняться приготовлением кофе, чтобы отметить окончание своеобразного рабочего дня, когда в салоне звенит колокольчик, и на пороге появляется тот, кого в месте, подобном этому, увидеть совсем не ожидаешь. Чонвон и сам чувствует себя неловко. Проводит ладонью по волосам, приглаживая. Осматривается по сторонам. Мы закрыты, хочет крикнуть Ян, но вместо этого держит рот на замке. Некоторое время они смотрят друг на друга. Чонвону хочется швырнуть парик на стойку, их разделяющую, и сбежать, куда глаза глядят. Он не верит, что может остаться неузнанным, однако судьба к нему благосклонна. Чонсон невольно облизывает пересохшие губы. Волнуется. Не знает, с чего начать. — Мадам Моргана? — произносит, спустя, кажется, вечность. — Мистер, — поправляет Чонвон. Лёгкая усмешка и намёк на расслабленность. — Мистер Моргана? — Мерлин, — не сразу, но находит подходящую ассоциацию Чонвон. — Серьёзно? — Нет, но так привычнее. — Хорошо, — подводит итог Пак, принимая правила игры. — Кофе? — Пожалуй, спасибо. Чонвон приглаживает незнакомые, непривычные светлые патлы. Принимается за готовку с повышенным энтузиазмом. И надеется, что не выдаст себя действиями, что проще простого. Достаточно быть собой и уронить на визитера чашку с горячим напитком. Или споткнуться. Или сбить пару фарфоровых слоников со стеллажей. Да мало ли возможностей? Но всё проходит гладко. Они пьют кофе. В молчании. Чонсон мучительно подбирает слова. Чонвон вспоминает все штучки и уловки матери, способной вытащить из собеседника любую информацию. Ей бы в шпионы идти, а не расклады делать. У него из психологических знаний одни лишь названия пособий и воспоминания о цветах обложек. — Что привело тебя сюда? — спрашивает он, стараясь говорить не так, как это делает Ян Чонвон из колледжа. Чонсон пожимает плечами. Чонвон сделал бы то же самое. Он никогда бы не предположил, что звезда их колледжа способна постучать в дверь к гадалке. Обычно люди вроде него над мистическими явлениями посмеиваются. Особенно, если точно знают, что мистика постановочная чуть более, чем полностью. А здесь это очевидно. — Понятия не имею, — признаётся Пак. — Не знаю, с кем ещё это можно обсудить, вот и подумал, что гадалка — не самый плохой вариант из существующих. — Какие-то проблемы? — Очевидно. — Какого рода? — Есть один человек… И этот человек мне очень нравится. Но я не думаю, что это взаимно. И опасаюсь, что мои слова, поступки могут быть восприняты, как насмешка. — Что за человек? — Милый, добрый, наивный. А ещё… — Чонсон усмехается, — фантастически неуклюжий. Всё ломает, теряет, разбивает и спотыкается на ровном месте, а однажды его вырвало на меня, но это не раздражает. Скорее, это мило. Да. Мило. Чонвон сжимает ладонь на своём колене. И, кажется, на время забывает, как дышать. Признание похоже на сказку, и перед глазами всё плывёт. Он словно проваливается куда-то в параллельную реальность, в сравнении с которой мечты о единорогах и прочем кажутся мелочью, не имеющей значения и какой-либо ценности. — Скажи ему об этом, — произносит, собравшись с силами. — Скажи обязательно. Он будет рад. Несколько секунд Чонсон осмысливает сказанное, хмурится, прикидывает шансы. Но вскоре морщинка между бровями разглаживается, лицо светлеет. Он улыбается радушно. — Да. Пожалуй, я так и сделаю. — Отличное реше… — Ян Чонвон, пойдёшь на свидание со мной? — Ты… ты… ты… Г-гей!? — Хороший вопрос. *** Юна встречает знакомую у центрального входа и выглядит она, как минимум, удивлённой. Как максимум, откровенно шокированной. — Обалдеть! — выдаёт вместо приветствия. — Что-то случилось? — Ага. Джей Пак — гей! — Это тот, который репер? — Нет же, Пак Чонсон! Черт возьми, он очень внезапно предложил встречаться парню. Боже, я бы никогда не подумала! Ян Чонвон… Знаешь его? Эй! Юна знает. И знает отлично. — Когда успел-то? — проговаривает сквозь улыбку и берет телефон в руки. — Мелкий засранец, тебе конец.