Тайна яблони.

      Теплый весенний вечер. Ветер, до этого с понятным одному ему ожесточением бивший по всему живому, теперь ласково гладит травинки и листочки, точно извиняясь за свое поведение. В саду раздается детский визг. Дети с удивлением что-то щебечут и вскоре радостно несутся к хозяйке дачи. Отец остерегает их, требуя бежать медленнее, однако его слова пропускают мимо ушей. Наслаждавшаяся пением природы за Маргарита Степановна вопросительно глядит на подбежавших внуков и ставит чашку с недопитым чаем на стол. Вид непосед вызывает у неё улыбку, она внимательно их оглядывает. Те прячут что-то за спиной и вскоре начинают лепетать, наперебой рассказывая ей, видимо, о находке.       — Сима, Миша. Погодите, — мягко останавливает она их, невольно поморщившись от возникшего шума. — Говорите по очереди.       — Бабуся! — восклицает Миша и, переглянувшись с сестрой, вместе с ней протягивает небольшой сундучок. — Смотри, что папа откопал!       Маргарита Степановна замирает, завидев сундучок-шкатулку, но вскоре осторожно принимает его и ставит рядом с собой на скамейку. Она, словно завороженная, глядит на него с грустной улыбкой, а дети и не смеют ей мешать. Женщина — называть себя старушкой она отказывалась — знала, что это за шкатулка, и точно могла сказать, когда и как та оказалась в земле. Почти 43 года назад она и её любовница Лилия, Лиля Андреева, закопали эту шкатулку, когда сажали яблоню. На память. Вот только вновь её увидеть Маргарита совсем не ожидала и даже забыла про неё.       — Мама, ты плохо себя чувствуешь? — спрашивает негромко подошедший сын, легко касаясь плеча матери.       — Нет-нет, Димочка, — наконец оживает Маргарита и качает головой. — Я в порядке.       С негромким вздохом Маргарита Степановна вновь касается сундучка и отряхивает его от земли.       — Помнишь, ты как-то спрашивал меня про бронзовый ключик, который нашел на чердаке? — вновь заговорила она, взглянув на сына. — Принеси его, пожалуйста. Я хочу вам кое-что показать.       Дмитрий лишь коротко кивает и через некоторое время возвращается с ключом, подает его матери. Он и не догадывается, что там может находиться. Ему нет и сорока лет, а потому присутствовать при посадке он не мог, да и не слышал об этом ничего. Его мать открывает шкатулку, и дети с любопытством заглядывают в неё. Внутри лежали ткань и пленка, в них же были укутаны три коробочки с непроявленной фотопленкой, 20 советских копеек и кассета. Миша и Сима лишь удивленно хлопают глазами — они никогда не видели таких вещей, для них это было чем-то таинственным. Хотя вскоре дети почти синхронно дуют губы. Они надеялись, что откопали клад, как какой-нибудь дядя Фёдор из Простоквашино. Впрочем, действительность была не так далека от их надежд. «Криво дерево, да яблоки сладки», — сказала бы Маргарита, если бы они озвучили свои мысли вслух.       — Артистка, — слабо усмехается женщина, прямо как тогда, в 79-м, когда они клали вещи внутрь.       — Бабуся, а что это такое?       — А это, мои дорогие, вещи, которые мы с моей… подругой Лилей оставили вам на память. Раньше я такси водила, 20 копеек за километр платили. А Лиля… — она вздыхает тихо, но продолжает улыбаться, скрывая опечаленность. — Лиля артисткой была. Пела. Кассету вот оставила, чтобы слушали вы её.       Маргарита Степановна и сама бы с радостью её послушала. Где-то глубоко в душе оседает горечь, хотя она была счастлива, когда вспоминала, как жила с ней тогда. С момента их первой встречи прошло столько лет, но они всё равно были сродни мгновению. Казалось бы, между ними столько всего было, но всё равно проведённого вместе времени было так мало. В голове всплывают строки никому неизвестного стихотворения, того, который сама Маргарита сочинила в порыве непонятной печали: «Она была Мальвиной, А Артемоном я. Была она мне милой, Но я ей не семья. Чудесней не встречала, Да разве может быть? Вам лучше одиночкой, Чем сумасшедшей слыть! Скажите мне, родная, В чем провинилась я? Ведь я же вас любила… Но я вам не семья?»       Многое забылось с тех пор, но эти строки отчетливо воспроизводились и спустя годы. Сейчас она, наверное, понимала артистку. Наверняка та уже забыла про неё… Или же иногда вспоминает как страшный сон. Как жаль, что Маргарита никогда не сможет позабыть мягкость ее рук и удивительную улыбку, которую Лилия дарила только ей. Не сможет забыть и скрытых ото всех слез, дрожи, волнения. Не сможет и точка.       Несмотря ни на что, она забавляет и улыбается детям. Внуки ещё долго слушают истории из её молодости, проявляя странную для их лет заинтересованность. Им бы в пору играть и резвиться, но они предпочитают компанию своей бабушки и с увлечением впитывают каждое слово.       Немногим позже Маргарита Степановна поднимается на чердак. Навеянные сундучком мысли не дают покоя, ей хочется вновь взглянуть на старые вещи, потрогать их. Она находит старый фотоаппарат и аккуратно стирает с него пыль. Теперь, когда находится в полном одиночестве, она позволяет слезе скатиться по её щеке. Этот механический пленочный фотоаппарат был первой их совместной покупкой. Его удалось достать через каких-то лилиных знакомых, что, впрочем, не так важно. Очередное воспоминание сразу же всплывает в голове женщины.       От одной только прохлады, исходящей от металла, тогда подрагивали руки и не сползала ребяческая улыбка. Даже не верилось, что этот механический «кирпич» (а по весу они были сравнимы) способен был запечатлеть целый момент. Нет, разумеется, Рита не раз видела и держала фотоаппараты: встречались пассажиры, везущие их с собой, да и вообще у многих они были. Но это совсем не то. Не её.       Для начала фотоаппарат нужно было настроить, как и все подобные приборы. Пожалуй, самым сложным и страшным во время настройки казалась заправка плёнки. А вдруг порвется? А вдруг испортится? И прочие «А вдруг…» вертелись в голове, однако сделать это кто-то должен был.       Лиля не смогла бы помочь: пыталась дозвониться куда-то, но ответом ей пока служила лишь незатейливая мелодия. Даже такая, со стороны невероятно серьёзная, она оставалась настолько же очаровательной, притягивающей…       Замечтавшись, Рита совсем забыла про плёнку, что решила как можно быстрее исправить. Захотелось сфотографировать Лилию именно в этом виде. Она сделала пару кадров, чтобы пропустить засвеченную пленку, — фотоаппарат шумно прощелкал, вызывая легкую усмешку. Сработало!       Рита подкрутила затвор и кольца объектива. Аккуратно навела аппарат на свою модель, когда та отвернулась, наконец зарядила и спустила. Она отметила про себя, что всё же никакая это не «птичка» вылетела. Настоящая птичка находилась прямо напротив и, вскинув брови в вопросе, глядела на нее.       — Ты чего, меня снимаешь? — в голосе не было ни намека на недовольство, лишь удивление. Хоть и привыкшая к камере, артистка не ожидала, что её будут снимать исподтишка в собственной квартире.       — Ты красивая, — одарила её восхищением Рита, от чего вся серьезность Андреевой будто испарилась, сменяясь смущенной улыбкой.       — Марго… — так и не договорила Лиля, потому что из трубки послышался голос. Однако и взгляда, такого ласкового и мягкого, точно гладящего, вполне хватило.       Рита же была ужасно довольна своей деятельностью папарацци. Руки так и тянулись проверить, получилось ли хоть что-то. Вот только открывать заветную крышку было нельзя, пока всю пленку не использовали: иначе всё испортилось бы.       Так было сделано их первое фото, правда далеко не последнее. Подтверждением тому были буквы на корпусе, почти полностью стертые от частых прикосновений. Но можно было разглядеть первые три буквы: «ZEN». Наверное, это всё же был «Зенит».