counting stars

Я открываю глаза и вижу белый потолок. Резкий свет выедает глаза, и я жмурюсь, пытаясь прикрыть лампу ладонью. Снова какая-то незнакомая рука, немного смуглая кожа, длинные худые пальцы и несколько колец — два тонких на указательном и одно тонкое на среднем. Двигаться тяжело, конечности не слушаются. Наверное, долго без сознания лежал. Просыпаться в теле незнакомого человека уже стало привычкой. По счету это третий или четвёртый, не знаю. Не подумайте, я не бессмертный бог. Просто умираю слишком часто. А когда умираю, то душа переселяется в новое тело. Тогда все повторяется — какие-то незнакомые люди беспокоятся, врачи сообщают, что из-за травмы головы память отшибло, и я заново учусь всему, что умел тот человек. Потом слышу о том, что после все той же травмы мой характер изменился и меня будто подменили. Не скажешь же им прямо, что так и есть — я без понятия, в чьём теле нахожусь, выпустите меня отсюда. Я хочу обратно. Это началось, когда несколько месяцев назад я, вероятно, умер в возрасте семнадцати лет. С каждым таким переселением все меньше и меньше помню, кто я такой. Воспоминания стираются, оставляя в голове белый чистый лист бумаги, но основное я знаю. Я — Ланга Хасэгава, парень из Канады, а моя душа — глупое создание, неспособное найти путь обратно в мое тело или хотя бы в ад. — Он очнулся, — кто-то со стороны говорит, но я не могу повернуть голову. — Зовите врача. Снова неизвестный в белом халате и очках приходит ко мне с планшеткой и садится на стул рядом. Конечности покалывают и болят, в горле сухо, а губы потрескались. — Здравствуйте, я доктор Сато. Киваю. Значит, Япония. — Вы помните как вас зовут? Ланга Хасэгава. — Нет, — горло хрипит и я еле выдавливаю звуки. Он что-то пишет в своей планшетке и я сосредотачиваюсь на звуках ручки, шуршащей по бумаге. — Помните, сколько вам лет? Семнадцать. — Нет. Он снова что-то пишет и тяжело вздыхает. Получается немного повернуть голову — мужчина лет пятидесяти, у него жёсткие темные волосы наполовину с седыми и он поправляет нелепые круглые очки на переносице. Доктор Сато смотрит на меня и складывает руки в замок. — Вас зовут Кимура Мичи, вам шестнадцать лет. Пять дней назад вы попали в автомобильную аварию вместе с вашей семьей и получили черепно-мозговые травмы, если быть точнее, ушиб мозга тяжёлой степени, и с тех пор не приходили в сознание. Наверное, я должен спросить, что с моими родителями. — Как моя семья? — изображаю волнение уже профессионально. — С ними все в порядке? — Вам нельзя сейчас переживать. — Просто скажите и все, — я тяжело вздыхаю. Мне все равно на этих людей. — Послушайте меня, — доктор берет меня за руку и смотрит в глаза. — Мне жаль, они погибли на месте. Нужно заплакать, но я не могу. Как сказать ему, что мне не жаль, потому что я без понятия, кем были эти люди? К тому же, так даже легче. Никто не будет рассказывать мне, что я изменился и взволнованно бегать ко мне в больницу. — Я понимаю, что это потрясение для вас, — продолжает он. — Но вам сейчас нельзя напрягаться. Вы не в лучшем состоянии, но идёте на поправку. Спасибо, говорю я. Только я уже знаю, чем все закончится. Я ещё не задерживался в теле дольше трёх или четырёх недель. — Вас скоро переведут в неврологический стационар, а сегодня вы ещё будете находиться под присмотром в палате интенсивной терапии. Я киваю. За врачом закрывается дверь и я снова один. Ноги уже немного сгибаются, могу шевелиться и пытаюсь встать с кровати. Перед глазами темнеет, когда сажусь на край кушетки. Хорошо, что на тумбочке есть вода, иначе я скоро умру от жажды. Почти весь день я лежу, разрабатывая руки и ноги. Чувствую себя прекрасно, но голова раскалывается и хочется спать. Ко мне приходят медсестры, узнают мое состояние и о чем-то расспрашивают. Каждой нужно уточнить мое имя. Видимо, проверяют память. Я говорю низенькой полной женщине в розовом медицинском костюме: — Кимура Мичи. И повторяю для высокой худощавой блондинки с перепаленными волосами: — Кимура Мичи. Она смотрит на меня долго, о чем-то размышляя, и говорит: — Завтра утром вас переводят в неврологический стационар, так что ложитесь спать. Вы ещё слишком молодой, чтобы умирать. Следуйте указаниям врача. — Хорошо. Какая разница, я все равно скоро умру. Точнее, не я, а это тело. Она выключает свет и выходит из палаты, закрывая за собой дверь. Снова давящая тишина и ужасная темнота. Я просыпаюсь, когда ко мне заходит доктор Сато, а медсестра рядом с ним несёт мне завтрак. Вареный рис, кусок рыбы с кисло-сладким соусом, маленький пакетированный сок и немного цитрусовых, порезанных на дольки. Япония не такая уж и плохая страна. — Как вы себя чувствуете? Я жую и говорю: — Превосходно. — Неврологический стационар находится двумя этажами выше. После завтрака мы займёмся переводом туда. — Хорошо, — снова киваю. — Еда отличная. Медсестра улыбается, словно она готовила, и забирает у меня пустой поднос. Вещей у этого парня мало. Мне говорят, что их передали какие-то дальние родственники, пока я был без сознания. Гардероб в основном состоит из чёрной одежды — джинсы, толстовки, футболки, спортивные штаны, кроссовки. Я переодеваюсь в серые спортивки — одно из немногих, что в гардеробе не совсем траурного цвета, — чёрную толстовку и бело-синие кроссовки на толстой подошве, похожие на беговые. Впервые смотрю на себя в зеркало: худой парень примерно моего роста, чуть выше, волосы покрашены в синий, но отросли черные корни. Глаза узкие и карие, как почти и у любого японца, но в целом мы даже похожи. Только ему стоило заранее подумать о моей душе в его теле и подлечить акне. В нижней губе видно справа прокол, и я нахожу в сумке мешочек с украшениями — какие-то цепочки, браслеты и титановое кольцо для пирсинга. Вставлять неприятно, но выглядит отлично. Такое тело мне даже по душе. Какой абсурд. — Присаживайтесь, — медсестра дружелюбно показывает мне на кресло-каталку. — Не надо, — я улыбаюсь и закидываю рюкзак на плечо. — Я дойду сам. Она переглядывается с врачом и пожимает плечами. Я ещё немного чувствую слабость, в глазах периодически темнеет, но, передвигаясь на ногах, хотя бы чувствую себя человеком. Тем более дойти до лифта — не самая тяжёлая задача. Меня заводят в двухместную палату и показывают на кровать у окна. Вторая кровать стоит в нише справа от входа, а вокруг куча разных постеров, навешанных на стену. Сама комната просторная, в бежевых тонах, пол из светлого ламината, а посередине расстелен ковёр с разноцветными треугольниками. Палата разделена на две половины шторкой, которая сейчас закреплена на стене, но при желании, если сосед навязчивый окажется, я эту шторку обязательно закрою. — Вы будете здесь не один, как вы уже поняли. Он сейчас на утренних процедурах, но скоро вернётся, — медсестра помогает мне расстелись кровать и открывает окна, впуская свежий воздух. — Может, вы даже подружитесь. — Сомневаюсь, — говорю я. — У меня никогда не было друзей. Она смеётся и мотает головой: — Поверьте, вы просто ещё не знаете этого парня. В ответ я только хмыкаю. Походу, шторку нужно закрывать уже сейчас. — Отдыхайте, — медсестра улыбается и выходит из палаты. Я раскладываю вещи в небольшой шкаф напротив кровати и ложусь. Глаза закрываются сами по себе. Может, действительно стоило сесть на каталку. Даже от небольших передвижений чувствую усталость. Я приоткрываю глаза только тогда, когда слышу шуршание. Сквозь полудрему вижу нависшего надо мной парня и наблюдаю, как он низко склоняется надо мной. Видимо, пытается понять, сплю я или нет. У него рыжие волосы и, как только я открываю глаза полностью, он подскакивает и бежит на свою кровать. Он сидит, прижавшись к стене, и изображает, что играет в телефон. Я вроде не похож на тупого, но он почему-то думает, что я поведусь. Поворачиваю к нему голову и спрашиваю: — Понравился? Он откладывает телефон и хмурится: — Что за бред? Просто интересно было. Он действительно рыжий. То есть полностью. У него на щеках веснушки, кофта тоже оранжевая, только штаны чёрные. Глаза большие и какие-то карие с золотистым отливом. Он весь будто светится и внимательно смотрит на меня. — Меня зовут Рэки Кян. А тебя как? Ланга Хасэгава. — Кимура Мичи. — Понятно. Он мнётся, сидя на кровати, и теребит в руках подушку. Закусывает губу и размышляет, видимо, о чём-то важном. — Как ты попал сюда? Я смотрю в потолок и усмехаюсь: — У меня есть одна глупая привычка. Он заинтересованно подаётся вперёд, чуть ли не падая с кровати, и выкрикивает: — Какая? Уже сейчас понятно, что Рэки гиперактивный и надоедливый. Одновременно хочется, чтобы он отстал и чтобы продолжал говорить. Мне интересно ввести его в замешательство и я отвечаю: — Умирать. Он долго смотрит на меня. Пытается понять, надо ему смеяться или я сейчас выдаю это на полном серьезе. Похоже, его система дала сбой. Он хмурится, а через секунду уже смеётся: — Ты и правда головой ударился, да? Я киваю и он замолкает. Снова смотрю в потолок, хочется послушать музыку. Мне передали телефон того парня, но на нем стоит пароль. Даже при желании не угадаю. Я тяжело вздыхаю, но голову не поворачиваю. Потому что мне даже смотреть не надо, я и так чувствую его внимательный и неотрывный взгляд на себе. Он хочет что-то спросить или сказать, но не решается. Наверное, о том, как я получил травму или что-то в таком роде. Рэки прокашливается, я слышу его глубокие вдохи и выдохи. Надеюсь, мое раздражённое дыхание он тоже слышит. Не выдерживаю и поворачиваюсь: — Что ещё? Он кусает губы, наклоняется и тихо спрашивает: — А это больно? Я хмурюсь. Странный вопрос, но он выглядит слишком заинтересованно. — Больно что? И он снова молчит, пытаясь выдавить из себя слова. Он несколько раз моргает и, честное слово, он скоро съест свою нижнюю губу. Рэки поворачивает голову набок и наконец говорит: — Умирать. Да как сказать. — Больно, — киваю я и смотрю в его глаза. — Но жить больнее. Он что, поверил мне? Может быть, я пожалею, что продолжаю этот диалог. — А ты как попал сюда? — Ой, да ничего интересного, — он улыбается и машет рукой. — Люблю кататься на скейте, а пять лет назад сильно упал и ударился головой, получил легкую черепно-мозговую. У меня бывают головные боли или что-то типа того, но в основном лежу здесь для обследования, — он смотрит на меня и я вижу веснушки на его щеках. — А ещё это хороший повод прогулять школу. — Разве ты не должен продолжать выполнять домашние задания и учить материал самостоятельно? — Ну, теоретически должен, но я этого, конечно же, не делаю, — он склоняет голову к плечу и подмигивает. — Могу свалить на то, что мне было плохо. Но друзья все равно приходят и приносят мне тетради. Я вас обязательно познакомлю. — О, нет-нет-нет, — я смеюсь и машу руками. Этого ещё мне не хватало. — Тебя будет достаточно. — Если ты хорошо себя чувствуешь, то я могу провести тебе экскурсию по больнице, — он выравнивается и гордо поднимает голову. — Я здесь уже всё знаю. Он такой дружелюбный, что я даже не могу понять, нравится мне это или нет. Всё же медсестра была права. Мне в любом случае нужно здесь освоиться. — Да, — киваю. — Спасибо. И встаю с кровати. Рэки ведёт меня по коридорам отделения и показывает на палаты — какие-то из них одноместные, какие-то двухместные. Он знакомит меня с медсёстрами на посту, но я не запоминаю их имена. Мы поднимаемся на этаж выше, а Рэки рассказывает, что больница очень большая и в ней много разных отделений: хирургическое, кардиологическое, гастроэнтерологическое. Остальные названия я снова не запоминаю. Дальше он ведёт меня в просторное помещение с большим количеством столов, за которыми едят люди, и спрашивает: — Ты любишь кушать? Я улыбаюсь и киваю. Наверное, говорю я, это одно из моих любимых занятий в жизни. — Медсестры приносят обычно еду в палату, но ты можешь приходить сюда, — он пихает меня в бок и переходит на шёпот: — Если подружишься с персоналом, то тебе могут давать порции чуть побольше. Смешно. Говорю: — Дружить — это не мое. Он пожимает плечами и отвечает: — Мы можем ходить сюда вместе, я тут всех знаю. Честно говоря, он меня немного пугает. Возможно, я всё-таки закрою шторку, когда мы вернёмся в палату. — Идём, я покажу тебе своё любимое место. Он подзывает меня рукой снова к лифту и мы едем на последний этаж. Идём по светлым бежевым коридорам, где окна во всю стену и открывается красивый вид на город. Снаружи всё зелёное и ярко светит солнце. — Какая сегодня дата? Он ненадолго задумывается и чешет голову: — Одиннадцатое мая. Мы снова заходим в коридор, пару раз поворачиваем и немного поднимаемся по лестнице. Без него я бы точно заблудился. Наконец он открывает тяжёлую серую дверь и торжественно показывает мне рукой, чтобы я проходил вперёд. — Твоё любимое место — крыша? Я хмурюсь и смотрю на него, но мне здесь нравится. Вокруг никого, тишина и спокойствие. По периметру стоит зелёный забор из сетки, но он не мешает смотреть на город и дышать полной грудью. — Здесь очень красиво, — он ложится прямо на гравий. — Я люблю приходить сюда и смотреть на облака. Мне нравится высматривать какие-то фигуры. Я ложусь рядом с ним, пока он показывает пальцем в небо. Не вижу там никаких фигур, но он восторженно говорит «смотри, там облако в форме утки» или «это похожее на бегемота». Рэки поворачивает ко мне голову и улыбается: — Попробуй тоже. Пытаюсь, но увидеть получается только тогда, когда он показывает мне очертания. — Если честно, — говорю я, — я вижу только облако в форме облака. Он смеётся и отвечает: — Ты смешной, Кимура Мичи. Точно. Я ведь не Ланга Хасэгава. Мы лежим, пока он считает каждое облако и почти всегда различает в нем какое-то животное или фигуру. Он говорит: — Вон то похожее на жирафа. И: — О, это облако почти как скейтборд. Я в ответ всегда киваю и соглашаюсь, хотя все, что я вижу — белые пятна, плывущие по голубому небу. Рэки рассказывает мне о скейтбординге и рисовании, обьясняет конструирование досок и описывает свою мастерскую в гараже рядом с домом. — Я обязательно тебе покажу ее и сделаю тебе тоже скейтборд, если захочешь. Он восторженно смотрит на меня и облизывает губы, словно у меня нет опции отказаться. — По воскресеньям, если врач разрешит, родители могут забирать нас домой. Ты можешь отпроситься у своих и съездить со мной, с мамой я договорюсь. Я не должен забывать, что я Кимура Мичи. — Мои родители умерли в аварии. После неё я и лежал без сознания, получив черепно-мозговую травму. Рэки резко меняется в лице и грустнеет, словно сейчас заплачет. — Прости меня, пожалуйста. Мне нужно думать перед тем, как говорить, а я вечно… Перебиваю его нервную тираду: — Не парься, всё в порядке. Повисает неловкая тишина. Он смотрит куда-то по сторонам, отворачивая взгляд от меня и его нужно как-то отвлечь, поэтому я тыкаю пальцем в небо и говорю: — Там облако в форме слона. Он резко подрывается и вскрикивает: — Где? На самом деле, я без понятия. Я глубоко вдыхаю, понимая, что должен сказать ему, как бы тяжело ни было: — Я тоже скоро умру. Сильно не привязывайся. Он хмурится и кусает губу. — Что ты такое говоришь, Кимура? Тебя ведь перевели из интенсивной терапии, значит, все хорошо. Я пожимаю плечами и отвечаю: — Не знаю, как это объяснить. Или врачи что-то недоглядели, или что-то скрывают, но это точно случится через пару недель. Когда поворачиваюсь к нему, наши носы почти соприкасаются. Я слышу его тяжёлое дыхание и вижу как вздымается его грудь. — Но пока я ещё жив, когда мы один на один, называй меня Ланга. — Почему Ланга? — Рэки говорит почти шёпотом, но даже так я слышу дрожь в его голосе. Я кладу руку под голову и перевожу взгляд на небо: — Давай считать это псевдонимом. Клянусь, я увидел облако в форме сердца.