Твои руки.

В кабинете темно. По стенам изредка мажут кривые, искажённые тени — ветви деревьев качаются под порывами ветра, то и дело заслоняют собой тусклые огни далёких фонарей, кажущихся почти что нереальными в непроглядном ночном мраке. Словно свет в конце тоннеля, из которого нет выхода, потому что ноги прочно вросли в сырой бетон, замешанный на омерзительной в своей неправильности привязанности. Или потому что эти рельсы замыкаются в порочный круг, а тот свет — галимая замануха, на которую оба из присутствующих здесь повелись ещё в детстве. В кабинете практически пусто — покой тяжёлых, давящих со всех сторон стен нарушают лишь негромкие, редкие вздохи, что издают две человеческие фигуры. Отпечатки от них неестественно кривые, отторгающие. Одна лежит прямо на столе, широко раздвинув бёдра, терпеливо принимает в себя другую, закусив губу до крови. Молчит. Мерещится даже, что не дышит — ходячий труп, хватающийся из последних сил за что-то незримое другим, но важным и видимым для него самого. Тонкие руки безразлично покоятся на холодной поверхности, совершенно не двигаются — выражают что-то вроде смирения с происходящим, но не от слабости, а от безмолвного, сокрушительного отчаяния, засевшего незаживающими язвами на сердце. Радужки тусклые, без единого блика. Беспросветно равнодушные — они далеко не здесь. И предполагать нет желания, куда глядит сейчас тощая фигурка, от которой веет смертью. Спрашивать — тем более, ведь очевидный ответ долбит по вискам набатом, от которого звон в ушах сродни похоронному маршу. Глаза постоянно смыкаются до морщинок по уголкам — помогают сосредотачиваться на ощущениях внизу, там, где чужие руки старательно ласкают крохотное, но сильное тело. Там, где жалкая псина вторгается меж жилистых бёдер своей отвратительной плотью. Опущенные до предела веки настойчиво пытаются вырвать из подкорки что-то родное и тёплое, что давно стёрлось из памяти. Чтобы испытать хоть что-нибудь, кроме отвращения к самому себе. Гнилой насквозь, вывороченный с корнями из круговорота обычной человеческой жизни с обычными, но такими приятными чувствами и эмоциями. Самое мерзкое — тянет за собой других, тех, кто уходить не хочет, как ни бей и ни измывайся, и терпит всё, словно неразумное животное. Никто здравомыслящий рядом бы не задержался. К горлу подступает колючий ком — сквозь красные кляксы на сетчатке проявляется ненавистное и одновременно горячо любимое лицо, увенчанное татуировкой дракона на виске и серебряной серьгой в ухе. Взгляд осуждающий, полный презрения — «Во что ты превратился, Майки?». Глаза резко распахиваются, обнажая кайму чёрных радужек, внутри которых на секунду мелькает паника, вмиг сменяющаяся яростью. — Сука! — сжатый кулак с грохотом встречается со столом, и даже фантомы на стенах исчезают, боясь попасть под раздачу. — Майки? — взволнованно зовёт Санзу, замедляя темп, успокаивающе гладит по голени, пока ревность отдаёт солёным привкусом на языке, что хаотично лижет дёсна и зубы — не может найти применения, потому что целовать Сано ему нельзя — таков приказ. — Тебе плохо, Майки? — голубые глаза кажутся такими же бесцветными, как у лежащего под ним парня, так как знают — плохо ему всегда. Непобедимый Майки уже который год страдает от того, что любит человека из прошлого. Розоволосый, будучи таким же человеком из прошлого, только на второстепенной роли, на подхвате, как неудачная, бракованная замена, мучается не меньше — любят явно не его. — Нет, не нормально, — вязкий гудрон топит Санзу ещё глубже грубыми и резкими словами, произнесенными повседневным тоном. — Ты меня раздражаешь. — Прости, Майки, — движения бёдер становятся совсем уж ласковыми, будто бы жалеют, будто бы понимают или усердно пытаются понять, что чувствует сам Манджиро. Харучиё старается не проронить ни звука, несмотря на то, что ему невыносимо хорошо внизу. Крепкая, выдрессированная ладонь сжимает пальцы в кольцо и старается сделать так же приятно Сано, который всё же пропускает сквозь плотно стиснутые челюсти стон. Санзу смущённо улыбается. Под черепной коробкой гуляют сотни и тысячи слов, что вынуждено хранятся в тайне, а в крепких мышцах просыпается та собачья преданность, с которой хочется защищать от дурных и грустных мыслей, оберегать от всего, заботиться, пусть и выражать это Харучиё не умеет. Но научится, правда научится — он на всё будет готов, если его прижмут к себе, отогреют, примут вот таким, какой он есть — заблудшим и зависимым, то он обязательно всему научится. — Майки, — снова взволнованно шепчет розоволосый, желая забрать чужую боль на себя — он выдержит всё, он будет рядом до конца, он вберёт в себя всё, чего не хватает. Сухие бледные губы с безобразными белёсыми шрамами хотят показать свою готовность стать таким же, как тот человек из прошлого, чьё имя было бы здорово забыть — едва касаются взмокшего лба, но, спохватившись, резко исчезают, растворяясь в полумраке кабинета — боятся последствий такого своеволия. — Что это было? — мгновенно мрачнеет Майки и грубо спихивает с себя руку розоволосого. Всем своим собачьим нутром Харучиё чувствует — последствия неминуемо будут. Наступят мгновенно, сдавят кадык, придушат до хрипов. Он закрывает глаза и собирается начать отсчёт. — Я тебе давал разрешение? — Сано играет желваками и приподнимается на локтях, преисполняясь гневом. Разочарованно выдыхает — даже потрахаться и забыться с этим ненормальным не получается. — Ты меня уже так заебал своей одержимостью. До сих пор не понимаешь, что с тобой, кретин? — маленькая ладошка грубо врезается в грудную клетку и с силой отталкивает, затем смыкается в кулак, готовясь ударить, если ослушаются. — Пошёл вон. Харучиё потупляет взгляд, но послушно склоняет голову и отступает, пока внутри что-то беспокойно барахтается и плачет, а тянущее живот возбуждение, от которого ещё недавно мелко потряхивало, оборачивается в капельки ледяного пота промеж лопаток. Он не хочет уходить. Он готов покорно сидеть в ногах и тихо скулить, принимать каждый выпад, который останется в виде обширных гематом на теле. Он готов получать новые шрамы, истекать кровью. Всё вытерпит, лишь бы остаться рядом. Почему ты не видишь этого, Майки? Полюби его, Майки. — …Я неясно выразился? — глухой голос впереди не предвещает ничего хорошего. На письменном столе шуршат одеждой — надевают на себя огромную бесформенную футболку. Гремят пряжкой ремня, натягивая просторные брюки. Санзу молчит — как всегда думает о том, что такой размер одежды был у того, по ком страдает Сано. Из-за кого глубоко в душе скорбит о упущенном времени, о разорванных отношениях, и бесконечно сожалеет, что незаметно исчез и не решился вернуться. Все в Бонтен знают — был всего один единственный человек, который мог видеть слабую сторону их жестокого, непоколебимого босса, носить Непобедимого Майки на руках, кормить с ложечки и слушать наивные и полные надежд о светлом будущем мысли, а затем заботливо укладывать спать, оставаясь рядом на протяжении длинных, холодных ночей, чтобы охранять от кошмаров. Майки до сих пор предан ему своей непокорной, по-детски искренней любовью. К глазам пробирается влажная, колючая горечь, нос от которой закладывает и зрачки мглой застилает, поэтому приходится часто моргать, поднимая взор к высокому потолку — Харучиё не дозволено ничего из этого. Он на всё обязан спрашивать разрешения, буквально вымаливать его, словно награду за какие-либо достижения. Почему? За что? Он же всю жизнь рядом, пусть и тенью, он же тоже любит. — Уёбывай отсюда, — окончательно одевшись, произносят спокойно, совсем уж буднично, словно говорят «до встречи» — монотонная возня с пряжкой утихомирила. Стоящая напротив стола фигурка молчит, всё больше сжимается и сутулится, осторожно застёгивает рубашку, виновато посматривая на говорящего — вдруг всё-таки передумает? — Я не пойму, тебе совсем «фен» мозги высушил, а? — все надежды рушатся одним вопросом, отрешённым и язвительным, будто не с человека спрашивают. Раздаётся негромкий шлепок босых ног о паркет. — Ау? Дар речи потерял? — щёлкают пальцами перед носом. — Ай, да что я с тобой сюсюкаюсь? Проходит всего мгновение, и в скулу прилетает мощный удар. Санзу неслышно отшатывается назад, словно тряпичная кукла. Ему не больно, нет — Манджиро достаточно благосклонен сегодня. Сдерживаемые до этого с большим трудом слёзы всё же вырываются наружу, показывают, насколько жалок и слаб тот, кто медленно опускается на колени и тихонечко всхлипывает, держась за ссадину на бледном лице, которое втайне ненавидит сам. — Майки… — подбородок подрагивает, а голос прерывается, но не от того, что на щеке наливается кровью гематома. Причины совершенно иные, они куда болезненнее и хуже, чем любая физическая боль. — Я же рядом, посмотри на меня, прошу. Его даже слушать не желают — хватают за шкирку, рывком дёргают в сторону дверей, сверкают взглядом, что напоминает лезвие клинка с зазубринами в виде коротких светлых ресниц. Харучиё явственно ощущает, как его полосует ножами каждое прикосновение, лишённое не то, чтобы ласки или заботы. Лишённое даже элементарного уважения. — Одумайся уже, идиот, зачем ты всё терпишь? — резкий удар в спину окончательно выталкивает Санзу из дверей кабинета, и те тут же с треском захлопываются, оставляя побитую псину лежать в коридоре. В который раз так происходит? Харучиё уже со счёта сбился. Тот Майки, что жил у него в сердце, был совершенно другим. Он был справедливым и добрым, он часто улыбался, заботился о своих товарищах, сопереживал им больше, чем самому себе. Почему он такой сейчас? Неужели все эти годы он просто сдерживал в себе что-то настолько тёмное и жестокое? Такой Майки абсолютно чужой, отторгающий. Своевольно гуляющий по полу сквозняк неприятно щекочет торс и обожженную ударом скулу. Харучиё лежит так пару минут, тихо поскуливая от отчаяния, тщетно пытается прийти в себя и унять дрожь. Холод плитки под ним немного вытрезвляет, крутит какие-то шестерёнки в голове, заставляя рассуждать уже по-другому. Дескать, ничего страшного, Майки сегодня не в настроении, его не нужно беспокоить, раз он попросил уйти. А ему, Санзу, надо относиться к этому с пониманием, и идти зализывать свои раны в другом месте, где его никто не увидит и не услышит. Приняв единственно верное решение, дёргает кадыком, затравленно озираясь по сторонам — в синеватом, словно в морге, свете мерцающих лампочек нет ни одного живого существа. Судорожно дыша, вгрызается пальцами в плитку, находит опору и резво отрывает тело от ледяного пола — ему нельзя позволять видеть чужим свою беспомощность. Они будут ещё больше подтрунивать, отпугивать Майки шутками и издёвками, а Санзу обязан его от этого охранять. Потому что если ещё немного подождать, тот обязательно полюбит его, и будет благодарить за преданность и терпение. Пока Харучиё бредёт по коридору в направлении служебки, где хранятся медикаменты, гримаса брошеного хозяином щенка постепенно мимикрирует в привычную — надменную, возможно насмешливую, но чертовски отторгающую всё окружающее. Решительно похлопывает себя по щеке, мол, приди в себя, не думай ни о чём. В довершение акта самоутешения пальцами нашаривает в кармане брюк кусочек блистера с таблетками. Недолго думая, закидывает себе в рот, и продолжает свой путь, блаженно прикрыв глаза — только так все мысли о Майки исчезают, только так душа не болит, а голова становится лёгкой. Он настолько отключается от происходящего вокруг, что не слышит мягкую поступь чужих шагов, раздающуюся всё ближе и ближе. Обонятельные рецепторы чувствуют запах крепких сигарет и не менее крепкого кофе, но обладатель разборчивой чуйки старательно игнорирует это, нарочно не поднимая веки. Просто пройди мимо и не парься. Пожалуйста. — Что с твоим лицом, Санзу? — к его величайшему сожалению, обеспокоенно спрашивают совсем над ухом и цепко, но аккуратно хватают за запястье, замедляя шаг Харучиё, а затем и вовсе того останавливая. — Выглядишь дерьмово. Розоволосый невольно вздрагивает от вкрадчивого бархатистого голоса, что при каждом случайном разговоре в офисе — вне работы они не видятся — приятно ласкает слух, и машинально ведёт голову на его источник, сталкиваясь с собеседником взглядом. Чёрные раскосые глаза смотрят чутко, сканируют насквозь не хуже рентгена, читая каждую спрятанную где-то в застенках эмоцию. Эти глаза слишком внимательные и участливые. Харучиё это не нравится, учитывая недавние события. Промедли он немного, они бы увидели его лежащим на полу в коридоре, жалким и брошенным, таким, каким он является на самом деле. — …Нормально всё, — безразлично отвечает парень, высвобождая руку. — Коко, иди давай, куда шёл, я сам разберусь. — Что у тебя случилось? — упрямо протестуют ему, преграждая путь собой. Прищур какой-то уж чересчур сочувствующий, чересчур добрый и сострадательный, а не хитрый и заискивающий, как прежде. Санзу это очень не нравится. — Ничего у меня не случилось, — по-прежнему упирается розоволосый, огибает парня по кривой траектории, деловито засовывает руки в карманы и топает дальше. — Это Майки сделал? — не спросили, а ледяной водой со спины окатили. — Какая разница? — уже менее уверенно огрызается Санзу, притормаживая. — Большая. Пошли со мной, говорю, — тёплая ладонь снова обвивает запястье и тянет за собой. — Харучиё, не переживай, я никому не расскажу, — клятвенно заверяют собеседника, горько усмехаясь. Вздрогнув от своего имени, произнесённого вслух чужим ему человеком, розоволосый машинально кивает. Отпираться и возражать отчего-то вдруг перехотелось. Санзу непонимающе тычется взглядом в худую спину, обтянутую чёрным — под цвет проницательных глаз — струящимся шёлком. Ткань изредка перекликается с красными замысловатыми узорами — под цвет чёртовой подводки. Подозрительно как-то — недоверчиво морщится Харучиё. Зачем Коко влезает в эту авантюру? Не похоже на него. Неужто углядел какую-то выгоду для себя? Внимание непозволительно долго заостряется на ухоженных волосах, что едва колышутся в такт спокойным, но быстрым шагам. От гладких серебристых прядей всё так же веет терпким, устоявшимся ароматом дыма и кофе. И чем-то ещё, более контрастным, сладким. Словно завороженный, розоволосый тянется к руке Коко и перехватывает её, хватаясь за тонкие, мягкие пальцы, как за спасательный круг. Почему? Потому что ему сейчас хорошеет от принятых ранее препаратов, и эффект значительно усиливается, когда рядом находится кто-то. Кто-нибудь, пожалуйста. — Ты каждый раз укладываешь волосы? — невпопад спрашивает Санзу, неловко отводя взгляд, пока Коконой поворачивает ключ в замочной скважине. — М? Нет, сами по себе прямые, — отперев дверь, удивлённо косится тот на собеседника. Проходит внутрь, крутит выключатель, настраивая яркость света. — Садись на диван, я пока аптечку найду. Была где-то… — задумчиво трёт шею Коконой, лихорадочно вспоминая, куда засунул коробок. Небольшой кабинет с ног до головы обволакивает своим домашним уютом. В воздухе, путаясь с лёгкой табачной дымкой, ещё один витает слабый запах — в нём Харучиё безошибочно распознаёт те сладкие нотки, что учуял от Коко в коридоре. Прислушиваясь к негромким бряцаньям со стороны стеллажа, присаживается на диван, воровато озирается — ему нравится и не нравится находиться здесь. У Хаджиме всегда всё по полочкам, всегда всё под рукой, педантично упорядочен каждый фантик и каждая бумажка. А у него — бардак полнейший в голове и на протяжении всей жизни, которая тянется лишь благодаря Майки. И лишь ради Майки. Поиски аптечки продолжаются, и Санзу подмечает, что у Коко царит идеальный порядок, но самое бесполезное он убирает настолько далеко, что сам потом найти не может. Напряжённые мышцы потихоньку расслабляются, доверяясь той хрупкой фигурке, что роется в ящиках рабочего стола и тихо чертыхается, то и дело заправляя за ухо волосы — те лезут в лицо, мешая наклоняться ниже. Мягкая обивка вкупе с воздействием таблеток нагоняет сонливость — Харучиё быстро разморило, на плечи навалилась титаническая усталость. Хоть прямо сейчас вырубайся. Парень уважительно снимает обувь, а после забирается ногами на диван, прижимает их к торсу скрещенными руками, утыкается носом в колени. Нахохливается, как маленький ребёнок — словно так теплее будет. На оставленного в своём собственном распоряжении парня накатывает тоска, и он жмётся плотнее в мебель, пытаясь спрятаться и утонуть среди аромата можжевельника, что чувствуется лучше остальных обострённым обонянием. — Я благовония зажёг, — неожиданно над головой возникает Коконой, смотрит сверху вниз, чуть наклоняется, оценивая масштаб повреждений, как-то странно вздыхает, а Санзу всё поражается тому, насколько неслышно блондин передвигается по кабинету — словно сливается с небольшой квадратурой воедино. Коконой смотрится как неотъемлемая часть интерьера, без которой уже не так благостно и безмятежно. В руках у него лежит открытая аптечка. — Тебе, как, лучше хоть немного? — Не знаю, — говорят в ответ, незаметно пялясь на блистеры снотворных и транквилизаторов, что лежат по соседству с жаропонижающим — наименования препаратов и их назначение знает не хуже фармацевта. Не так уж и гладко всё было у Коко, как кажется на первый взгляд. Никто не собирается задавать лишних вопросов — оно само собой вскроется, коли дойдёт дело. Коконой опускается коленями прямо на ковёр, берёт Харучиё за подбородок двумя пальчиками — подушечки шелковистые, точно как его чёрная сорочка, вкусно пахнут кремом для рук; отворачивает немного в сторону, чтобы лучше разглядеть место удара.  — Как он только тебе челюсть не выбил? — скорее риторически вопрошает Хаджиме, цокая языком от досады, пока бережно наносит охлаждающую мазь. Розоволосому настолько приятно от касаний, что он тянет голову ещё ближе к руке и старается не зацикливаться на боли. Закончив процедуру, Коконой поднимается и идёт к столу, дабы вернуть аптечку на место. — Чай будешь? На травах, от него спится лучше, — нажимает кнопку подогрева на электрическом чайнике, что стоит на тумбе. — Из еды особо ничего нет, могу только моти предложить. Санзу с долей восхищения глядит на хозяина кабинета, настороженно вытягивается, рассматривая его сверху вниз, скользит расширенными зрачками по широким чёрным брюкам и лакированным туфлям, ища подвоха. Не видит, хоть и всеми силами надеется отыскать. Иначе как оправдать происходящее? Размеренный шум закипающего чайника постепенно становится громче, заполняет всё пространство вокруг. Санзу между делом думает, что нужно почаще заглядывать к Коко. Просто посидеть, послушать тишину, впитать в себя хоть капельку атмосферы домашнего очага. Того самого, которого у него никогда не было. Отчего-то чудится, что отсюда его никогда не выкинут за шкирку, если он останется. Гаснет лампа под потолком — Хаджиме крутит выключатель, оставляя лишь один источник света на рабочем столе. — Попей немного, — ставит на журнальный столик кружку, от которой вьётся ввысь пряная дымка. — И вот, если вдруг захочешь, — рядом оказывается ещё и закрытая упаковка рисовых пирожных. Некоторое время розоволосый зверем посматривает то на напиток, то на Коко. Глазами своими ледяными сверкает, словно загодя подозревает в предательстве. Со стороны он напоминает загнанную в угол собаку, которую постоянно колотили палками хулиганы — синяк на лице, взгляд исподлобья, закрытая поза. Коко опечаленно вздыхает, присаживаясь рядом. — Не бойся, — ладонь успокаивающе зарывается в волосы Харучиё, чуть ерошит их, и он опять льнёт к ней. Тепло, приятно. Его так никогда не гладили. От чая становится легче, даже настроение немного улучшается. Особенно, когда рядом находится тот, кто ясно показал, что пытаться добить не будет. Харучиё дал себе волю, расслабился и обмяк на спинке дивана в объятиях плюшевого пледа, который, судя по въевшемуся в ткань запаху табака и лавандового шампуня, Коко использовал вместо одеяла, когда ночевал в офисе. А ночевал он здесь достаточно часто — все знали, что Хаджиме практически жил на работе и на социальную жизнь не распалялся по личным причинам. Санзу, бросавший странные, мутные взгляды на охотно рассказывающего незамысловатые истории из жизни Коконоя, вдруг сообразил, чего ему не хватает, чтобы отогреться ещё больше и открыться окончательно. Он впервые в жизни захотел рассказать кому-то всё, что вынуждено замалчивал, держал в себе, потихоньку распадаясь на осколки и атомы. — Извини, — перебил парня розоволосый, утыкаясь носом в дурманящее запахом кондиционера для белья шёлковое полотно. — Мне как-то холодно, — попытался объясниться Харучиё, хватаясь вспотевшими холодными пальцами за ткань. Тело мелко потряхивало от волнения — вдруг всё же оттолкнут и выбросят, как происходило с Майки? Вдруг обольют грязью, отчитают за то, что перешёл все допустимые границы? Сверху судорожно выдохнули, но совсем не так, как делал это Сано. Шумно сглотнули слюну, словно испугались такого жеста, спровоцированного тихим отчаянием. Санзу замер, ожидая чего-то страшного, что вновь пробралось коридорными сквозняками в окоченевшие мышцы. Длинные фаланги пальцев неожиданно начинают поглаживать побитого щенка по голове и спине, заботливо укрывая от невзгод, что выпали на его долю. Прижимают к хрупкому торсу крепче, безмолвно предлагая свою опеку. И Санзу не выдерживает — начинает протяжно скулить, высказывая между всхлипами то, что накопилось и пока ещё не стёрлось из памяти — «фен», к которому он в последнее время пристрастился, действительно скоро высушит всё живое, способное на рациональные мысли и действия. Харучиё рассказывал абсолютно всё, уже не таясь — пусть хоть кто-нибудь увидит его настоящим. В последний раз увидит, потому что дальше будет только непроглядный мрак в голове и белый шум в ушах. Поведал абсолютно каждую мелочь — о первой встрече с Майки, о том, как увидел в нём лидера, достойного и сильного, но маленького, глубоко внутри слабого и ждущего помощи. Так хотелось его оберегать и лелеять — зависть и ревность сводила с ума, когда на собраниях Токийской Свастики он наблюдал за Кеном Рюгуджи, что ни на шаг не отходил от их лидера, помогал во всём, говорил вместо него своим громким, хриплым басом, да так, что все головы в плечи втягивали. Он ненавидел их близость, мечтал о том, что когда-нибудь займёт его место, станет таким же несокрушимым и преданным. Он всем сердцем желал, чтобы Майки смотрел на него теми глазами, которыми смотрел на Дракена — добрыми, наивными, любящими. Загнался настолько, что, вновь и вновь сталкиваясь с реальностью, крайне отличающейся от его фантазий, стал глушить переживания таблетками, а когда те пропитали его тело насквозь, перешёл на наркотики. Время всё шло, Майки, предчувствуя изменения внутри себя, решил исчезнуть из жизни близких ему людей — боялся их ранить, сделать больно. Санзу же ничего не страшился, наоборот, был рад такому раскладу, потому что только так он смог бы показать свою верность и самоотверженность. А дальше начался сплошной замкнутый круг длиной в бесконечность, наполненную лишь томительным ожиданием и попытками достучаться до того Майки, которого больше не существовало. — Хару, взгляни на меня, — выслушав долгий монолог, вежливо попросил Коконой. Розоволосый отрицательно покрутил головой — хотел спрятать слёзы, что незаметно текли по щекам и обжигали свежую ссадину. — Ладно, если не хочешь, то так скажу, — не прекращая поглаживать неестественно сгорбленную спину парня, прошептал блондин. — Ты никогда не задумывался о том, что любишь не самого Майки, а его образ из прошлого? Я бы даже любовью это не назвал — настоящая зависимость. Любовь совсем по-другому чувствуется, — голос на мгновение дрогнул, затем снова стал ровным, будто что-то внутри Коко пошатнулось и тут же вернулось в норму. — Нет того Майки, которого ты описал. Не существует просто. Подумай над моими словами как-нибудь. Харучиё в удивлении от услышанного дрогнул, и скрепя сердце, что подозрительно быстро забилось в каком-то незнакомом ему ритме, схватил руку Коко, отчаянно прижался к тёплой ладони губами, благодаря за поддержку. Человеческое «спасибо» он говорить просто-напросто не умел. Взамен он мгновенно почувствовал отдачу, выраженную лёгким касанием губ на макушке. Дыхание перехватило, внутри всё свело томительным спазмом, Санзу прильнул ближе, совсем вплотную, выпрашивая приласкать его ещё раз, ещё немножко побыть рядом. Он чувствовал, как неспокойно вздымается грудная клетка Хаджиме, как осторожно тот водружает свой подбородок ему на макушку, и снова, уже более уверенно, касается губами, продолжая убаюкивать дыханием и размеренными движениями пальцев по спине и плечам. Он не помнит, сколько они так просидели. — Ложись спать, время позднее, — будто неохотно отстраняется от розоволосого Хаджиме, и направляется к столу, потупив взгляд. — Мне ещё работать надо — отчётов невпроворот. Доброй ночи. Вновь стало как-то одиноко, но совсем ненадолго — сквозь сон Санзу чувствовал, как за ним внимательно, обеспокоенно наблюдают, изредка отвлекаясь от редактирования таблиц и разбора бумажек. Сегодня ему ничего не снилось — в голове на повторе настойчиво крутились услышанные недавно слова, которые лезли куда-то дальше, отпирая ранее запертые замочки. «Ты никогда не задумывался о том, что любишь не самого Майки, а его образ из прошлого? Я бы даже любовью это не назвал — настоящая зависимость.»