Ландыши в волосах

      Май — это гроздья белой сирени, фруктовый лёд и надежды на светлое будущее. Май слишком прекрасен, чтобы тратить его на что бы то ни было, кроме радости, манящего аромата цветов и первых поцелуев. По крайней мере, Коля в этом убеждён.       Утро стоит невообразимо прекрасное, такое утро, когда можно зайти за угол дома, спрятаться от ветра, прижаться спиной к чуть нагретой солнцем стене и почувствовать всем своим существом трепет последних весенних недель. Стоять и улыбаться. Улыбаться до боли в сердце, до лёгкого жжения под веками, когда с силой жмуришься, отгоняя непрошеные, такие не соответствующие атмосфере слёзы.       Он пытается убедить себя, что виной всему дымящий прямо в лицо товарищ.       Сжимая сигарету меж тонких губ, Достоевский терпеливо ждёт, наблюдая за дрожащими ресницами, схожими с паутиной или серебряными нитями. Он знает: есть более прекрасные лица, более умные и чистые, но он знает так же, что нет на земле другого лица, на которое можно было бы смотреть так долго, разглядывать каждую черточку и находить это весьма увлекательным занятием. У Коли красивые глаза, за синевой коих бушуют океаны без дна, раны, струпья бессонницы. Он обычно подкрашивает их чёрным карандашом, отчего радужка кажется ещё более светлой, точно сверкающий и переливающийся многогранными бликами аквамарин. У него потресканные губы, бледная, почти белая кожа, и тонкая шея, скрытая за высоким воротником. Не то, чтобы ему нравятся все эти рюшечки, неприятно колющие подбородок.       Просто за ними не видно следов от отцовских пальцев, постепенно теряющих очертания и растекающихся лиловыми кровоподтеками.       Фёдор аккуратно касается свободной рукой края ткани, отодвигая в сторону, и подушечкой указательного невесомо очерчивает покрасневшую ключицу. — За что на этот раз?       Гоголь тяжко вздыхает. — Из-за волос. Сказал, что я с этими патлами на педика похож. — улыбка становится чуть более искренней, если не сказать уверенной. — Всё нормально, я тоже ему врезал.       Ответной улыбки он не получает.       Достоевский в целом редко проявляет какие-либо эмоции, словно так и должно быть, словно так надо или именно так легче. Николай тоже бы хотел закрыть свою нелепую привычку за семью замками: он смеётся, чтобы ни плакать, ни выть, ни стонать, ни кричать, ни вопить дурным голосом, ни ругаться на чём свет стоит, а все думают, что парнишка — просто клоун, шут гороховый. Ветер в голове да шило в одном месте. Все. Все, кроме Феди. Ему одному отчего-то дозволено видеть, как Коля, шмыгая носом, трёт веки костяшками пальцев, размазывая вокруг следы от карандаша. Возможно, он единственный замечает как лопаются капилляры на белоснежной склере, синяки под глазами пролегают чернильными лужами, а руки неконтролируемо трясутся.       Ему не безразлично, что так удивительно, если учесть всю напускную холодность и высокомерие молодого человека.       Сигарета летит под ноги, носок ботинка сжимает горящий уголек на самом кончике, одним движением растирая чёрный пепел по бетону. — Ты поэтому их не собрал? — пальцы подхватывают прядку, медленно наматывая её, приподнимая и опуская. Фёдор внутренне ликует, когда мальчишка весь вжимается в стену от его действий, смущённо отвечая «Не успел», и напоследок проводит ладонью по всей длине, ощущая шелковистость локонов. Со стороны они кажутся сухими и ломкими. — Красиво, но лучше собрать их, иначе дежурные тебя не впустят.       Стянув с плеч небольшую сумку, он бросает её на край отступа перед цветочными клумбами, кивком приглашая друга присаживаться, что тот делает с неподдельным интересом. Едва дыша, слыша только стук собственного сердца, он обводит взглядом соседский подъезд напротив, в смятении не смея даже думать, не то что заговорить, и неожиданно вздрагивает, едва не мурлычет, в последнюю секунду сдерживая непривычный порыв поддаться затылком ближе к нежной ладони, когда та зарывается в волосы, зачесывая их назад. — Фёдор, да Вы, смотрю, как Матушка Готель. Неужто и косы плести умеете? — и вновь защитная реакция в нелепых шутках, лишь бы только не было заметно, как ноги рефлективно сжались в области колен. Прикосновения до того приятные, что он чувствует себя котом, которого почесали меж ушей. Ему бы следовало зашипеть, отстраниться, но Гоголь ничего не может поделать, замирает и просто наслаждается сей странным проявлением заботы и близости, продолжая слушать свое учащенное дыхание словно со стороны. — Нет, ну правда, откуда? — Я и не умею. — аккуратно поделив волосы на три равные части, Достоевский начинает старательно переплетать их, прикусив кончик языка.       Ему всегда очень нравились волосы одноклассника: неестественно белые, как первый снег ранним утром, ещё не тронутый грязью с подошв чужих сапог, или усыпанная ландышами клумба, благоухающая мягким ароматом сладострастной влюблённости. Почему влюблённости? Ну, просто так заведомо известно каждому, кто хоть немного ранним душой.       Он придерживает готовую примерно на четверть косу пальцами левой руки, правой же тянется к маленьким цветочкам, что растут прямо-таки под ногами бесконечным покрывалом. Стебель тихо хрустит, с края соцветий стекают алмазные капли, ударяясь о влажную после ночной грозы землю. Вплетая ландыш меж прядей, Фёдор удовлетворено кивает, уже наклоняясь за следующим, параллельно разглядывая профиль одноклассника: прикрытые веки, пыльно-розовый румянец на щеках и самом кончике носа, частички удивительного сплетения звездной пыли, солнечных лучей и еще чего-то неведомого в едва заметных переливах свисающей челки. Красивый... Настолько, что его голову он согласился бы держать у себя на коленях, выслушивая абсолютно бессвязный поток речи, в котором на деле сокрыт глубокий смысл. С Гоголем всегда так — говорит довольно глупые, но при этом важные для понимания вещи. Достоевский, право, редко думает о красоте человеческой, но сегодня в воздухе явно благоухает нечто располагающее к подобным мыслям.       Николаю тоже кажется, что с воздухом что-то не так, ведь он наотрез отказывается заполнять его легкие. Наверное, это нормально — буквально задыхаться от странной заполненности в глотке, будто из самых глубин прорастают ветки шиповника, царапая уязвимые стенки. Федя ловко управляется с делом, работая спокойно и молча. Его молчаливость никогда особо не беспокоила Колю, но в конкретно данную минуту ему хотелось услышать из чужих уст хоть что-нибудь, и желание это было услышано явно кем-то свыше. — Можно попросить тебя об услуге? — юношеское тело трепещет от хрипотцы в голосе и немного задумчивого тона. Гоголь едва-едва кивает, и Фёдор наклоняется, прижимаясь подбородком к выпирающей лопатке, и одним ловким движением стягивает с запястья друга длинный шнурок, который тот носит заместо браслета. — Не отстригай их, если сам того не захочешь. — обвязав кончик альтернативной резинкой, он напоследок перекидывает косу на правое плечо. — Они мне нравятся. Повернись, хочу глянуть как смотрится спереди.       Просьбу его выполняют, правда разглядеть он совсем ничего не успевает. Шершавые губы касаются его собственных — невесомо, едва ощутимо, будто бабочка села, — и глаза закрываются сами собой. Неожиданно. Мимолетно. И слишком быстро.       Стоит Коле осторонится, как тёмные брови хмурятся в... возмущении. Мол, как ты мог, негодник.       Гоголь видит в этом некоего рода одобрение — честное слово, если бы Фёдору не понравилось, его бы, по всей вероятности, уже бы здесь не было, но сидит ведь. И явно ждёт. Светловолосый поддаётся вперёд, верхнюю губу целует, затем нижнюю, стараясь ненавязчивым движением разомкнуть их. Федя, однако, нисколько не сопротивляется, приоткрывая вполне доверчиво. Он попросту позволяет происходить тому, что происходит. На задворках сознания пульсируют догадки о том, что нужно делать и как, но все мысли превращаются в стеклянные шарики, невидимой рукой засыпанные в мешочек с кучей прочего хлама, как только чужой язык проникает внутрь, соприкасаясь с его собственным.       По-взрослому. Уже совсем не невинно. И обоим это нравится. — У тебя, — шепчет Достоевский, когда губы друга — друга ли теперь? — переходят к щеке, прижимаясь к ней, но не двигаясь. — кожа трескается... на губах.       От тихого смеха скручивает желудок. — Федь, ты странный.       Да, действительно странный. Надо же было сморозить этакую глупость. — Извини.

Радость, манящий аромат цветов и первый поцелуй. Всё так, как и должно быть.

— Нет, это был комплимент.