Странности

Он влюбил в ненависть к себе сразу же. Напряжение при первой встрече с ним сводило с ума до тупой боли в висках и скрежета зубов. Нет, он не был отвратителен Йоэлю - раздражало скорее ощущение ненужного изменения в составе молодой на тот момент группы, что ещё даже не успела зарекомендовать себя как нечо стоящее внимания более трёх человек, кое привнесло себя почти само. Ещё обиднее было жгучее осознание того, что глобальные по мнению расчётливого вокалиста нововведения были внесены без его на то согласия, что после стало новым поводом для разногласий с гитаристом, кой приметил странного вида худого паренька за хорошо впишущегося в их коллектив рэпера. Данная перспектива также не слыла приятной поправкой, ибо Хокка создавал эту группу дабы обосноваться в ней как центральный и единственный солист, и более не отдавать это место кому-либо, не желая отступать от того, к чему стремился почти всю жизнь. Смирение с чужими правилами никого не красит, оттого каждый раз глядя на себя в зеркало после репетиций с новым вокалистом русый юноша видел в отражении лишь принявшего всё как должное и сдавшегося, ни к чему непригодного музыканта-неудачника, но никак не того отчаянного и ко всему готового мальчишку, коим был до появления в группе второго и, кажется, более перспективного фронтмена, чьё появление нагрузило и без этого растерзанную душу Ээрика ощущением своей ничтожности и беззащитности. И это представлялось забавным, ведь именно с этими горькими чувствами юный Йоэль развязал войну ещё будучи в сердце своём подростком, что создавал группу, чьей идеологией и по сей день является «революция неудачников». Вместе с тем Хокка не находил новичка кем-то заслуживающим лишь извечного унижения и всеобщего неприятия, что негативно сказалось бы на его желании работать с подрастающим коллективом. Этот совсем ещё молодой рыжий мальчик был вдохновенно-красив и не по годам гениален, чем поражал с каждым днём и с каждым новым написанным текстом для песни всё больше, пока полностью не убедил высокорослого скептика в своей необходимости для группы в качестве фронтмена и рэпера. И если первую должность он по нерушимым устоям разделял с Йоэлем, то вторая отходила исключительно ему, как тому, кто справлялся с этой обязанностью лучше остальных ранее встречаемых группой парней. Стиль и скорость его партий Саломон находил невероятной, порой подолгу переслушивая записи с вокалом шатена, отчего после становился объектом не обидных и по-товарищески злостных насмешек от Йоонаса, чьим, кажется, любимейшим занятием между репетиций стали шутки про совместную жизнь русого коллеги и Нико Моиланена. От этого зеленоглазый музыкант зачастую развязывал межличностные войны и местечковые скандалы, при том не отрицая свои возможные симпатии к новоиспечённому вокалисту с запоминающимся, певучим именем, что было так удобно выкрикивать, растягивая гласные, через всю репетиционную, чтобы позже, с уже пришедшим по первому зову парнишкой, приступить к разборкам о потерянном медиаторе. Имя юниора всегда отзывалось в холодеющей душе Йоэля чем-то родным и праздничным, звучным и поэтичным, оттого зачастую только по имени Хокка подзывал к себе Вильхельма. Но вместе с тем, даже, кажется, полностью породнившись с новым вокалистом, Саломон ощущал себя подавленным и вечно недооценённым, потому не редко срывался на остальных участников группы, не объясняя причину такого своего поведения кому-либо. Из-за своей неопределенности в этом положении, светловолосый парень, не успевши начать историю с участием нового героя тут же её заканчивал, переставая даже здороваться с шатеном за руку. Такие перемены в отношениях Йоэля с Нико беспокоили пожалуй всех, но лишь новопришедший рэпер решился разобраться в той проблеме, коя по сути своей не должна была волновать его, ибо за ней не замечалось прямолинейное затрагивание тем о взаимоотношениях с ним, но тем не мешая коснуться её при одинокой беседе где-то за гаражом, принятым уже долгое время в качестве студии. -Я начал замечать за тобой некоторые странности. Что-то случилось? Моиланен вопрошал звонко-обеспокоенным голоском, совершенно в его исполнении непривычным, потому в некоторой мере смешным и наивно-детским, отчего не становившимся менее тревожным и понимающе-печальным. Йоэль же, по привычке закусивший меж зубов неподкуренную сигарету, которую порой нервно и непроизвольно начинал жевать, за чем несколько раз в разговоре был пресечён фронтменом, только улыбался уголками губ, мысленно усмехаясь от представшей пред ним картины того, с кем он видится лишь несколько месяцев, но поддерживающего больше, чем те, с кеми знакомства были заведены ещё в средней школе. Высокорослый музыкант не спешил отвечать на заданный в лоб вопрос, забавляясь с испуганно кружившего вокруг него парня, в своей безумной тревоге настырно и без всякого стеснения заглядывавшего прямо в зелёно-серебристые глаза свысока смотрящего на него человека, кой только выше задирал светлорусую голову, не позволяя Нико установить зрительный контакт. Но через некоторое время вспыльчивому гитаристу наскучил и такой способ развлечься, поддразнивая Вильхельма, потому Йоэль предпочёл всё же продолжить диалог, заведённый темноволосым фронтменом именно по волнующей его теме. -Ты странный, Моиланен. Самый странный из всех, кого мне приходилось встречать. После этого ответа Вильхельм только озадаченно покосился на собеседника, кой на такой его жест усмехнулся в своей манере, далее вновь начиная покусывать сигарету. Уличный холодный воздух заполнился аурой таинственно-неловкого молчания, на одну секунду полной тишины оставляя двух вокалистов при собственных их мыслях, по прошествию которой старший продолжил неясный ответ. : -И пока что единственный такой. И знаешь, мне, оказывается, нравятся странные люди. И опять затишье, опять игра в молчанку, спровоцированная игриво и, можно подумать, еле сдерживая смех высказавшимся с ненавязчивой и оттого слегка рассеянной улыбкой, коя пару секунд назад держалась надменной ухмылкой на лице русого вокалиста, Йоэлем, смотрящим на юного друга с некой тепло-приятной досадой. Их молчаливые переглядки не могли продолжаться вечно, ровным счётом как и неоднозначные взаимоотношения солистов, что после того непонятного, кажется, никому более разговора продолжили общаться уже не так стеснённо. Тем вечером парни разошлись почти сразу же, даже не попрощавшись и не сказав друг другу ничего больше, уходя домой по сырым глинистым дорожкам около трассы шоссе, от которых пачкалась обувь, кою после было очень тяжело очистить. Дорога к квартире Йоэля пролегала через автобусную остановку, где Моиланен, в свою очередь оставшись на середине пути русого, терпеливо дожидался пятнадцатого автобуса, что ехал прямиком в Эспоо, в чьих окрестностях шатену найти своё желище, разумеется, не составляло труда. Хокка постоянно провожал Вильхельма, неясная природа которого мешала гитаристу сблизиться с ним, до остановки, где обычно перебрасывался с ненавистным фронтменом парой слов, далее следуя по уже знакомому маршруту. Но тогда Ээрик не проронил и слова, понимая то, в какой тупик загнал сегодняшним разговором несчастного мальчишку, кой всё их совместное шествие к нужной станции шагал молча, осознавая лично для себя смысл сказанного зеленоглазым коллегой. Оба вокалиста восприняли произошедшее по-разному, но каждый, придя в свою съёмную квартирку, в кухне которой разместился на обшарпанном стуле за старым столом, обдумал решение измениться. Осуществление поставленных тогда планов было особенно тяжёлым для старшего, что всегда характеризовал себя как человека очень пунктуального и недолюбливающего любые изменения в собственной жизни. При том усилием воли светловолосый парень смог, пересиливая себя, выстроить доверительные отношения с новым знакомым, кой уже не казался ему кем-то лишним и чужим в их молодом коллективе. Более того, юный шатен стал отличным его дополнением, зарекомендовав себя как талантливый вокалист и автор гениальной по своей мысли лирики. С этой должностью он справлялся хорошо, даже, в каком-то плане, лучше опытного Хокка, коему полюбился и закрепился в его жизни как персона особенной важности. Взаимоотношения с Йоэлем у Моиланена стали налаживаться, их дружеские объятия, заменившие со временем сухое рукопожатие при встрече, становились всё теснее и дольше, ибо музыкальные пальцы старшего вокалёра более не сжимались в кулаке, теперь всё чаще проходясь по жёстким рыже-каштановым прядкам, задорно торчащим в разные стороны. Их изумрудные взгляды пересекались всё больше, но всегда в каждом из них читалась только одна кротчайшая мысль, непонятная кому-либо из их окружения, но так близко знакомая и понимаемая друзьями. : «Ты самый странный из всех кого мне приходилось видеть. Оказывается, мне нравятся странные люди.»