По судьбе

Се Ван поднимает чашу за Е Байи, храбрейшего из героев, чьё лицо остаётся неподвижным в потоке льющейся из уст Чжао Цзина похвалы. Се Ван восхищается его стойкостью и не разбирает слов: они путаются в голове, закручиваются на извилинах колючей проволокой и оседают металлическим привкусом на языке — Се Ван поздно понимает, что в попытке сохранить спокойствие сильно прикусывает язык. Он замечает лишь тон Чжао Цзина, — возвышенный и ласкающий — будто видит, как Е Байи с ног до головы покрывается теплотой его слов, как непробиваемым коконом. Коконом, в котором сам Се Ван мечтал бы укрыться от въедливых взглядов. Он не злится на Е Байи, молчаливым кивком, обращённым, скорее, к самому себе, признаёт его непревзойдённый талант. Злится на себя, злится до вздрагивающего кадыка и непослушных пальцев: не заслужил, не достоин, плохо старался, Се-эр, плохо, плохо. Ты плох, Се-эр. Ты был главной ошибкой своего Ифу. Ты подвёл своего Ифу. Отец и сын — единое целое, ты не забыл? Не забыл, Се-эр? Се Ван вздрагивает, но какое-то время не может выйти из оцепенения: перед глазами мелькают руки Ифу, его полное ненависти лицо. Пощёчина. Боль. Удар. Никчёмный мальчишка! Е Байи рядом, отрешённый, находящийся будто вдали от происходящего. Стойко держащийся перед словами Чжао Цзина: сколько же сил в тебе, Бессмертный Е, чтобы противостоять яду его сладких речей, способных опутать любую душу мира боевых искусств? Дрожащей рукой Се Ван поднимает чашу и делает ещё один глоток: вино попадает не в то горло, он едва не закашливается, но терпит, чтобы держать лицо до последнего момента, до последней капли оставшихся сил. Терпеть. Дышать. Лёгкие обжигает; рядом чувствуется дыхание Чжао Цзина, его запах и осуждающее предостережение. С алкоголем Се Ван сглатывает обиду, видит в опустевшей посуде лицо ухмыляющегося Чжао Цзина и его же улыбающееся — не ему — лицо. Се Ван вздрагивает, убеждаясь: ему не показалось. Ему никогда не казалось. Всё происходило в действительности — тем страшнее было делать каждый новый вдох. Судьба давно была написана и писалась прямо перед его глазами. Ему остаётся лишь отворачиваться от неё или, набрав полную грудь воздуха, посмотреть в её налившиеся кровью глаза. Он ненадолго прикрывает глаза, выдыхает воздух, кажущийся непривычно горячим и едва заметно улыбается уголком губ, представляя обращённую к нему нежность. Поток слов льётся звучно, будто Ифу в самом деле ласкает его своим голосом. Экстаз. Ни с чем не сравнимое блаженство. Яма, полная ядовитых змей. Се Ван знает каждую его интонацию, он, особенный для Ифу, так часто слышал то же, что сейчас слышит посторонний. Ему хочется смеяться над собственной глупостью, но смех застревает в горле, едва не проливаясь на праздничный стол слезами. Впервые за многие годы он приоткрывает глаза. Судьба мельтешит перед ним в неглиже. Се Ван, порочный ребёнок, не отворачивается. Се Ван слышит холодно оставленную похвалу Е Байи, в которую тот, кажется, вкладывает всю возможную искренность. Похвала без подхалимства, полная достоинства — дарителя и одариваемого — похвала. Речь, бальзамом ложащаяся на оставленные в душе трещины. Обращённые к нему, не универсальные, слова. Экстаз. Поднимающееся новой волной в груди блаженство. В глазах Е Байи пробегает хорошо замаскированное под формальность принятие. Будто он действительно принимает его, такого никчёмного, не способного постараться даже на самую малость, с настолько открытым сердцем, насколько может позволить себе человек, проживший более сотни лет. Се Ван смотрит на Бессмертного Мастера, в мыслях притирается к приласкавшей руке и смотрит всё чаще, всё смелее. Се Вану противно от самого себя: неужели он вправду без раздумий готов продаться каждому, кто одарит его добрым словом? Он всё ещё не злится на Е Байи, благодарит скованной улыбкой, просящей разрешения ещё раз услышать в свой адрес столько незаслуженного внимания. Ему, в самом деле, не нужно заслуживать. Се Ван впервые не ощущает желания расплатиться за милость. В глазах Е Байи он видит Судьбу и не желает отводить взгляд. Е Байи делает шаг в пустоту, приглашая его за собой. Голос Чжао Цзина одёргивает резко, за шкирку вынимает из сладостного омута, как побитого щенка, смотрящего в глаза хозяина с грязно-наивной преданностью. Иллюзия верности тает на глазах, холодным песком сыплется сквозь пальцы, оставляя за собой приятную неуверенность. Се Ван не уверен в завтрашнем дне, но почти верит в то, что достоин встретить его не со стыдливо опущенными глазами. — Этот мальчишка не достоин такой похвалы, Мастер Е, — усмехается Чжао Цзин, ближе притираясь к Е Байи. Тот не обращает на него никакого внимания, смотрит на Се Вана, будто ожидая от него принятия какого-то судьбоносного решения. Смотрит уже из пустоты, и Чжао Цзин не способен достучаться до него уже не пронимающими до мурашек лицемерными речами. Се Ван понимает без слов и делает шаг навстречу. Он достоин. Е Байи ухмыляется и, поблагодарив собравшуюся толпу, покидает пир.