Без зова, без слова (с)

Школа. Десятый класс. Антон, устроившись на подоконнике, в очередной раз повторял стих. Зажмурившись, он губами повторял строчку за строчкой, заучивая как мантру слова Цветаевой, в глубине души молясь, чтобы его «муза» осознала его посвящение. Шастун только в середине десятого класса понял, что его сердце прикипело к кому-то. Предметом подростковой страсти оказался их педагог по литературе, Арсений Сергеевич Попов, высокий и статный брюнет с ледяными глазами. Ему было всего около тридцати и он всего как год назад поступил в школу на работу. Антон понял свою привязанность в канун Нового года, когда столкнулся с педагогом на школьной вечеринке, в коридоре. Тогда он впервые попробовал водку, на пару с Позовым, который притащил алкоголь на дискотеку и угощал остальных парней, собравшихся в мужском туалете. Алкоголь больно обжог горло Антона, когда он сделал первый глоток, от чего шатен закашлялся на весть туалет, где проходила «дегустация». Пойло сразу дало «по шарам», сбивая координацию к чертям, заставляя все вокруг немного шататься и размываться, от чего Шаст только и придумал, что облокотится на туалетную кабинку, прижавшись лбом к прохладной дверце. Пока он стоял так, с прикрытыми глазами, мозг, видимо осмелев от выпитого, решил подкинуть ему воспоминаний о педагоге. То, как он медленно и с выражением читал стихи Уайльда, Есенина, Ахматовой. Как он сидит обычно за столом, с идеально прямой спиной, иногда крутит ручку между пальцев, когда раздражается от безалаберности учеников, которые не выучили очередной стих. Как медленно обходит класс, пока ребята пишут очередное сочинение. Как пристально глядит на чтецов, у доски, незаметно для них отбивая ритмику стихотворений пальцем по колену. И то, как ему понравились стихи Антона. Шастун долго решался, чтобы показать свои «творения» учителю. Задержавшись после уроков, он все-таки поймал Попова в кабинете, когда тот собирался уходить. И вот что прекрасно, услышав о просьбе оценить творчество, которое Антон еле выдавил из себя, прожигая взглядом старый советский паркет, брюнет не отмахнулся от него, как сделали бы другие учителя. Такие примеры уже были, как например у Димки, который решил показать новую программу для анализа данных их информатику, Шеминову. Учитель лишь отмахнулся, сказав, что лучше бы Дима так учил «Паскаль», как тратил свое время на ненужную фигню. Или Оксанка, которая сделала очешуительный доклад по истории, для олимпиады, но по итогу вместо нее поехала директорская дочка, взяв материал Окс и в итоге заняв первое место по Москве. Нет, Арсений Сергеевич был как будто не из их времени и реалий. Повесив черное, как крыло ворона, пальто обратно в шкаф, он сел за свой учительский стол и мягко попросил записи Антона. С опаской, будто дикий зверек, Шаст вложил старую тетрадку, которую он начал вести с восьмого класса, записывая туда новые и новые стихи. Родители Шаста были вечно заняты, и никто из взрослых еще не видел его творений. Да что уж говорить, даже Позов только слышал об этом «заветном» хранилище памяти, но никогда его не читал. Хотя был лучшим другом Антона, пусть и на класс старше. И вот Арсений углубился в чтение, внимательно «ощупывая» каждую строчку взглядом. Шаст, не знал куда себя деть, в груди сердце отбивало чечетку и предательская струйка пота медленно стекала по тонкой коже под школьной формой. Парень облокотился на парту, скрестив руки на груди и нервно осматривал такой знакомый класс, в очередной раз вглядываясь в лица гениальных писателей и поэтом прошлого. Казалось, что даже эти портреты затаили дыхание, с сомнением глядя на парнишку, словно размышляли, достоин ли он быть среди них и носить гордое звание «поэт». Спустя полчаса непрерывной тишины, которая казалась шатену вечностью, Арсений осторожно, как древний фолиант, закрыл тетрадь и перевел непроницаемый взгляд на Антона. Молчание затягивалось, казалось патокой, которая липким страхом покрывало все тело юноши. Шаст уже сто раз пожалел о своем решении. — Это отличные произведения, Антон. — произнес наконец Арсений Сергеевич тихо. Мягкая теплая улыбка, как луч солнечного света, расцвела на его губах, делая даже его ледяные глаза более живыми. Человеческими. — Спасибо, что поделился. — продолжил он, протягивая тетрадь обратно юноше. Руки, мелко дрожа, забрали блокнот обратно. Антон не мог поверить своим ушам. Неужели ему и правда понравилось? — Вам правда… Понравилось? — с сомнением в голосе протянул он. Парню казалось, что сейчас этот уют исчезнет и покажется злобная саркастичная усмешка, которая разрушит его реальность. Его веру в себя.  — Да, а ты сомневаешься? — К счастью, опасения оказались напрасными и тепло никуда не исчезло. Наоборот, его стало как будто больше. — В твоих словах очень много честности, жизни. Несмотря на печальный смысл, твои слова живут и дышат, готовые рассказать свою историю. Не потеряй этого. После этого момента Антон стал чаще задерживаться у Арсения Сергеевича после уроков. Словно впервые вдохнув глоток воздуха, который так требовался парню, он никак не мог избавиться от желания чаще проводить время с педагогом, обсуждая новые стихи или слушая новые рассказы о поэтах прошлого. Педагог не возражал против таких «посиделок», каждый раз готовя для юноши новый материал для обсуждения и размышлений. Антон всерьез поверил, что Попову эти встречи так же приносят удовольствие, как и ему самому. В груди, мало-помалу, возникало доселе неведомое чувство. Рядом с брюнетом Антон чувствовал себя нужным, важным. Ему казалось, что Арсений Сергеевич даже стал чаще обращать на него внимание на урок, строже спрашивать, словно требуя от него соответствия тем стихам, что он пишет по ночам. А Антон был рад стараться, считая, что тем самым он укрепляет связь между ними. По ночам, когда он с головой зарывался в одеяло, пытаясь убежать от холодной комнаты, к нему приходили теплые и уютные сны, где они с Арсением Сергеевичем вместе. Что Антон закончил школу, поступил в институт на литературоведа и они живут с педагогом вместе. Где-то в глубине души разум кричал, что это все неправильно и лишь глупая иллюзия, но Шастун отчаянно хотел поверить в эту реальность. В реальность, где он счастлив и нужен. В этих фантазиях, они встречались по вечерам в небольшой и уютной квартире, пили теплый и сладкий какао, который так любил Антон, сидели в кровати, читая друг другу рассказы и поэмы и засыпали в объятиях друг друга где-то за полночь. Вскоре эти эмоции стали душить Антона, требуя большего. Нужен был выплеск, нужно убедиться, что Арсений этого так же хочет, как и шатен. И, наконец, ему подвернулся такой случай. Выучить стих и написать сочинение на тему «Ваш самый лучший день», которые как раз задал Арсений Сергеевич в прошлый урок. Антон три дня провел над сочинением, переписывая раз за разом, пытаясь выразить все чувства на бумаге. Но слова казали изъезженными и пустыми, больше похожие на воздыхания какой-нибудь слащавой девочки в подростковом фэнтези про любовь. Листы сминались, рвались и летели в урну, а парень упорно раз за разом выводил новые слова, пытаясь раскрыть свою душу. Звонок вырвал Антона из воспоминаний пронзительной трелью. Аккуратно спрыгнув с подоконника, парень подхватил сумку и направился в сторону класса. В голове стоял легкий шум, ноги еле гнулись и страх вновь начинал захватывать тело Шаста. Сделав еще два шага, парень все-таки остановился, чуть ли не жалобно глядя на пробегающих мимо учеников, что спешили по классам для получения новых знаний. А он, как столб, замер посреди коридора, боясь сделать лишний шаг. А вдруг ему не понравится? А вдруг это все лишнее и испортит их взаимоотношения? Мысли, как злые осы, кружились в черепной коробке ученика, норовя причинить новую боль. — Антон, ты чего? — знакомый голос и теплая уверенная рука, опустившаяся на плечо. — Ты на урок опаздываешь. — мягко, но немного осуждающе произносит Арсений Сергеевич, поравнявшись с Шастом. Сил хватило лишь на смазанный кивок, но прикосновение педагога, как разряд тока — дал еще немного энергии чтобы преодолеть это чертово расстояние и, наконец, опуститься на свое место в классе. Антон сидел, как на иголках, даже не слушая своих одноклассников. Собрав тетради, Арсений Сергеевич принялся опрашивать стихи, двигаясь строго по списку. Шаст был одним из последних, а потому, раз за разом еле слышно шептал стих, чтобы хоть как-то успокоится. Ребята сменяли один другого, но педагог, казалось, слышал их лишь наполовину, параллельно проверяя сочинения. — Шастун, к доске. — наконец он слышит заветные слова и для него время как будто замирает. Парень медленно встает из-за парты и шагает в сторону доски, напряженный, как струна. Кажется, что один резкий и громкий звук и Антон ляжет прямо вот здесь, в проходе, от разрыва сердца. Арсений Сергеевич безэмоционально смотрит на бедного парня, не глядя откладывая тетрадь в сторону. Тетрадь Шаста. Вставая напротив школьной доски, он старается не смотреть на педагога. Страх сжимает все внутри, перекручивает и давит, мешая сделать вдох. Арсений Сергеевич отворачивается, чтобы сделать пометку в журнале, но обратно взгляд не возвращает, лишь глядит в стол, медленно крутя ручку в руках. Наконец, Антон набирает в грудь воздух и произносит. — Марина Цветаева -Без зова, без слова. Секундная пауза -вновь набор воздуха — и Антон начинает. Без зова, без слова, — Как кровельщик падает с крыш. А может быть, снова Пришел, — в колыбели лежишь? Горишь и не меркнешь, Светильник немногих недель… Какая из смертных Качает твою колыбель? Блаженная тяжесть! Пророческий певчий камыш! О, кто мне расскажет, В какой колыбели лежишь? Антон старается не смотреть на Арсения. Почему-то очень страшно. Вместо этого он пытается зацепиться взглядом за уже изученные до дыр портреты, но даже они, кажется, смотрят на него с осуждением и презрением. Как будто Антон разрушил их мечты, не оправдал их ожиданий. Что от своего признания он перестал зваться «поэтом», творцом. Ведь такие люди лишь мусор, как любили говорить даже его собственные родители. Но голос звучит плавно, звучно, словно само сердце кричит сквозь эти строчки об эмоциях Шастуна. «Покамест не продан!» Лишь с ревностью этой в уме Великим обходом Пойду по российской земле. Полночные страны Пройду из конца и в конец. Где рот-его-рана, Очей синеватый свинец? Схватить его! Крепче! Любить и любить его лишь! О, кто мне нашепчет, В какой колыбели лежишь? Перед взглядом всплывают воспоминания об их посиделках в классе. У Антона —кружка с какао, Арсений Сергеевич крутит чашку с черным кофе в длинных пальцах, задумчиво рассуждая о творении «Война и Мир». За окном медленно падает первый снег, слабо переливаясь под желтым светом фонаря. Скоро нужно будет идти домой, но их дискуссия в самом разгаре, Антон уверенно доказывает переоценённость Толстого. Арсений внимательно слушает, лишь изредка улыбаясь той страсти, с которой Антон отстаивает свою точку зрения. Жемчужные зерна, Кисейная сонная сень. Не лавром, а терном — Чепца острозубая тень. Не полог, а птица Раскрыла два белых крыла! — И снова родиться, Чтоб снова метель замела?! Рвануть его! Выше! Держать! Не отдать его лишь! О, кто мне надышит, В какой колыбели лежишь? Их встреча в Новый год в школьном коридоре. Волнение в голубых глазах, уверенное объятие теплых рук, взволнованный голос педагога. Антон млеет в этом тепле, вдыхая запах кофе, шерсти пальто и кислых яблок. Опять этот уже родной кабинет литературы, недовольное бурчание педагога, просьбы рассказать о том, откуда Антон нашел алкоголь. Но Шаст молчит, лишь пьяно улыбаясь, глядя во все глаза на педагога, изредка хихикая и прикрывая рот ладонью. Попов не особо настаивал, посчитав видимо, что это подростки, что с них взять. Вместо этого он просидел всю вечеринку с учеником ожидая, пока тот придет в себя. Об инциденте он никому не рассказал, даже родителям Шаста, за что он был ему бесконечно благодарен. Эти моменты лишь укрепляли мысли об их связи, об чувствах, которые так любят описывать творцы. А может быть, ложен Мой подвиг, и даром — труды. Как в землю положен, Быть может, — проспишь до трубы. Огромную впалость Висков твоих — вижу опять. Такую усталость — Ее и трубой не поднять! Державная пажить, Надежная, ржавая тишь. Мне сторож покажет, В какой колыбели лежишь. Антон наконец заканчивает, замирая, как истукан, даже дышать боится. — Шастун, пять с минусом. — прерывает тишину Арсений Сергеевич, делая пометку в журнале. Как бы Антон не пытался поймать взгляд педагога, брюнет, как на зло, смотрит куда угодно, но не парня. От этого в груди кошки скребут. — После уроков подойди ко мне, пожалуйста. — произносит Попов спокойно и, не дожидаясь ответа, вызывает следующего ученика.

***

До окончания уроков время тянулось бесконечно медленно. Шастун от волнения себе места не находил, постоянно отвлекаясь на уроках, глядя то в окно, то пристально изучая парту. Наконец, когда прозвенел такой желанный звонок, Шаст пулей вылетел из кабинета, несясь в сторону лестницы. Кабинет литературы был на третьем этаже, поэтому Антон, перескакивая через несколько ступенек, на одном дыхании влетел на нужный этаж и замер перед дверью заветной комнаты. Что же он хочет сказать? Неужели это все взаимно? Наивное сердце радостно трепыхалось в груди юноши, окрыляя того лучше всякого вдохновения. Любовь — главная муза творцов, благодаря ей создаются шедевры. Благодаря ей творцы живут. Не успел Антон постучать, как за той стороной двери крикнули «Входите». Арсений Сергеевич все так же сидел за учительским столом в окружении тетрадей. Смурное небо окрашивал кабинет в серые оттенки, как будто пытаясь успокоить бушующий орган юноши. Но сердцу было плевать, он видел все максимально иначе. Педагог приветственно махнул головой и парень прошел внутрь, садясь напротив Попова, отметив, что тот уже успел приготовить себе кофе, а ему поставил кружку с излюбленным напитком — какао. «Ну, это хороший знак» — мысленно подумал Шаст, беря в руки кружку. — Антон, — начал Арсений Сергеевич. Юноша недоуменно заметил, что педагог так же волнуется, как и он. Неужели он ответит на его чувства? Неужели это взаимно? — Я прочитал твое сочинение и… — Арс поджал губы, собираясь с мыслями. Антон замер на месте, казалось, что даже беспокойное сердце пропустило пару ударов, боясь пропустить такие важные для юноши слова. «Вот сейчас.» Арс переводит взгляд в глаза Антона. Долго смотрит, словно все еще раз взвешивает. — Я не могу ответить на твои чувства. — произносит он. Антон хмурится, словно не понимая педагога. Ему кажется, что он ослышался, что Арсений Сергеевич сказал совершенно иное. — Простите…? — переспрашивает он.  — Антон, ты начал испытывать чувства… — произносит Арсений Серегеевич, склонив голову чуть вбок. Голос плавно и как-то успокаивающе звучит. — В твоем возрасте такое случается, но пойми. Многие влюбляются не в тех людей. — мягкая, успокаивающая улыбка. — И это нормально, так бывает. Ты можешь думать, что влюбился, однако… — небольшая пауза, педагог пытается подобрать нужные слова, чтобы не сломать юную душу. — Хотя на самом деле ты просто страдаешь, потому что одинок. — наконец выдает он. — Подумай над этим. Шаст не верит своим ушам. Он обескураженно смотрит, пытаясь уловить смысл слов. Но он настолько поверил в свои фантазии, что ни мозг, ни, тем более, сердце, не хотят воспринимать реальность. Внутри медленно, по кусочкам, начинает разрушаться, но это пока настолько, что школьник не придает этому значение. — Но, но как же… — пытается выдавить он, и Арс его понимает. — Наши посиделки? Антон, пойми, ты неплохой парень. Мало того, ты очень смышлёный парень, со своими взглядами на мир, а это огромная редкость. Но я лишь выступал, как твой педагог, как учитель. Максимум, но это слишком грубое сравнение, как друг. Ты, как минимум, ребенок. А как максимум — я твой педагог и любые взаимоотношения в такой ситуации — неправильны. Внутри рана становится все больше. Антон медленно сжимает кулаки, чувствуя боль в груди. Так вот оно как — когда розовые очки рассыпаются. Больно. Очень больно. Глазам становится мокро, Антон чувствует себя преданным. Обсмеянным. Хотя это на самом деле не так. Он медленно поднимается с места и старается сдержать маску безразличия. Холодности. Прямо как его любимый педагог. — Я Вас понял, Арсений Сергеевич. Простите за потраченное время. — произносит Антон холодно. Здесь ему больше нечего делать. Он хочет домой. Арсений пытается что-то сказать, но Антон его не слышит. Он срывается с места вылетает прочь из кабинета, даже не удосужившись закрыть за собой дверь. Не до этого сейчас. Глаза зло щипет, в груди стоит огромный ком. Хочется плакать, кричать. И Антон, как только выбегает из школы, позволяет себе это сделать. Мороз больно кусает щеки, мокрые от слез, а горло уже саднит от крика. Антон все бежит, сам не понимая куда. А в голове лишь кружатся слова Арсения Сергеевича «Многие влюбляются не в тех людей. И это нормально, так бывает. Ты можешь думать, что влюбился, однако ты просто страдаешь, потому что одинок. Подумай над этим.»