Самое счастливое время

Эй, Майл, почему ты молчишь? Почему ты сидишь у окна и молчишь? Почему ты не играешь в свою дебильную игру? Почему ты не куришь свои мерзкие сигареты? Почему? Почему ты не смотришь на меня? Почему не зовешь по имени?.. Майл Дживас, я ненавижу тебя. Всю жизнь ты был рядом. Год разницы — какая малость! Но ты всегда был умнее меня. Знаешь, ты младше, но у тебя отличная интуиция, даже лучше, чем у меня, именно она спасала нас много раз. Но это не важно. Тебя считали третьим, тебя не сделали наследником, а я… Я испугался. Ниа или я — кто продолжит дело L? Хотелось, чтобы ты, Майл, ну да ладно, это было невозможно. А знаешь, почему? Знаешь, почему Михаэль Кэль в тот момент хотел свои способности уничтожить? Знаешь. А потому молчишь и смотришь в окно. Майл, я ведь идиот. Мне было пятнадцать, я отказался разделить титул L с Ватой и ушел из дома Вамми. Я хотел доказать всем, что Ниа — ничто, хотел отомстить Кире за смерть своего кумира. А тебе было наплевать и на Киру, и на эту бездушную Вату. Я ушел не попрощавшись. Почему? Потому что сердце сжигала ярость и ненависть. Ярость по отношению к тем, кто не оставил мне выбора, и ненависть к самому себе. Но всё это не важно, Майл. Важно, что я не мог попрощаться. Подошел бы к тебе — попросил бы пойти со мной. Ну или ты сам предложил бы, ведь вернее друга у меня никогда не было. «Вернее»? Ха. У меня вообще никогда не было ни одного друга кроме тебя, Майл. Ты всегда был рядом, с самого детства, но когда я ушел из дома Вамми, одиночество накрыло с головой. Я не мог дышать без тебя, просыпался по ночам из-за страшных снов… Рыжие волосы и полосатая кофта. Желтые очки и серая жилетка. Майл, ты ведь жив, да? В губах сигарета, но она падает. Тонкая алая струйка бежит по подбородку. А на груди расцветают розы. Кроваво-алые, рвущие твою плоть шипами пуль. Тебя застрелили, Майл. И твоя грудь изрешечена пулями. А алые лепестки крови покрыли каждый миллиметр твоей кожи. Но ты не падаешь. Ты продолжаешь стоять. Потому что ты сильный. В отличие от меня. И я падаю. Падаю, не в силах смотреть на то, как с каждой каплей крови из твоего тела вытекает сама жизнь. Почему убили не меня?.. Я просыпался, и эти сны становились кошмарами моей жизни: я не мог не думать о них днем, а по ночам видел твою смерть. И я сдался. Понял, что всё бесполезно. Позволил тебе найти себя. Ведь ты искал. Ты ушел сразу за мной и все четыре года искал меня. И наконец нашел. Нашел, когда я позволил себя найти. И ты это знал, ты ведь очень умен, Майл… Ты пришел ко мне, упал в кресло и закурил. Зеленые глаза, яркие, глубокие, затягивающие, блестели из-под желтых стекол очков. Ты смотрел на меня и молчал, а я вгрызался в шоколад, не в силах отвести взгляд от твоих глаз. Таких живых. Таких близких… Не подернутых пеленой смерти и боли, как в моем сне. И плевать мне было на то, что я втягиваю тебя в опасный мир мафии, в мир смерти, боли и крови. В мир преступности, которую ты ненавидел, потому что у тебя, Майл, чувство справедливости в сто раз обострённее, чем у L, а я… Я эгоист. И я тебя сломал. Принял в мафию. И ты стал тем, кого ненавидел — преступником. Я до сих пор помню выражение твоего лица — бесстрастное, флегматичное — после того, как ты впервые нажал на спусковой крючок, и человек умер. Умер от твоей руки. Но покой был ложью, как ложью были и все твои слова о том, что тебе плевать на то, что теперь мы вне закона, потому что в глазах твоих я видел не просто боль. Я видел ужас, разрывавший твою душу на части, и ненависть к самому себе. Я уничтожил тебя, Майл. Но я эгоист и не мог поступить иначе. Тогда я умирал вместе с тобой, и чем безумнее становились твои глаза, тем отчаяннее я хотел застрелить тебя. Чтобы ты не чувствовал боли. Но я не смог. А потому просто подошел, забрал у тебя беретту и пожал твою руку. Ты вздрогнул и с удивлением посмотрел на меня. Ты бы никогда не нажал на спуск, если бы тот человек не направил на меня пистолет, я знаю это, Майл. И потому я пожал тебе руку. Не за то, что ты убил человека и стал «полноправным членом мафии». За то, что ты спас мне жизнь. И эта молчаливая благодарность дала тебе силы жить дальше. Эй, Майл, а знаешь, я бы сейчас хотел только одного — чтобы тебе на голову упал кусок штукатурки. Ну, или горшок с геранью, когда ты выйдешь на балкон покурить. Чтобы тебе память отшибло. Напрочь. Потому что тогда ты не вспомнишь того, что я сказал полчаса назад. Я идиот, Майл, я знаю. А потому не хочу, чтобы ты помнил. Ударить тебя рукоятью пистолета? Это мысль. Но где гарантия, что ты всё забудешь? Да я и не смогу. Я ведь еще и слабак. По крайней мере, когда дело касается тебя. Черт, что ты смотришь на небо с таким видом, будто из тебя душу вынули?! Тебе противно? Мерзко? Гадко? Да, человек, которым ты восхищался и которого ты считал лучшим другом, оказался не таким, как ты думал, не «нормальным»! Да, и что?! Возненавидишь меня? Ну так давай, поднимайся с этого долбаного кресла и вали на все четыре стороны — хоть к черту на кулички! Лишь бы не видеть этих глаз. Лишь бы не чувствовать этой боли. Лишь бы завтра тебя не было со мной на деле. Майл, я ведь знаю: ты за меня и в огонь, и в воду. По крайней мере, так было раньше. И моя цель стала смыслом твоей жизни. Я сломал тебя, исковеркал твою душу из-за своего эгоизма, да еще и лишил мечты. Потому что теперь всё, чего ты хочешь достичь в жизни, — помочь мне отомстить за L. Ненавижу себя за это. Но не могу ничего исправить. Я же знаю, без Такады нам Киру не поймать, и я предложил ее схватить. А ты одобрил план. Майл, ты идиот!!! Ты ведь знаешь, что дорогу могут перекрыть, и ты не выберешься. А я подставляю тебя. Но я надеюсь на Хол. Она должна послать охрану Такады за мной, а не за тобой. Вот только я не верю ей. Я боюсь предательства. Я ведь никому не верю, кроме тебя. Потому что ты единственный человек, который знает меня-настоящего. Ты знаешь, что я отмаливаю каждую душу, что умерла по нашей с тобой вине. Ты знаешь, что я прошу у Бога, чтобы L не мучился понапрасну в аду. Ты знаешь, что я люблю смотреть на закат, потому что он напоминает мне о нашем детстве. А теперь ты знаешь и мою главную тайну. Когда всё началось, Майл? Для меня — в тот день, когда тебя к нам перевели. Я ведь не помню родителей, а ты помнил. Тебе было три, и когда Роджер привел тебя в столовую и объявил, что тебя зовут Мэтт и ты должен стать нам хорошим другом и соперником в учебе, я обрадовался. Знаешь, почему? Потому что я никогда не видел мира за оградой. А ты видел. И когда ты неуверенно сел за стол, я, наплевав на дисциплину (а когда я ее соблюдал?), ломанулся к тебе. — Привет, я Мэлло! Давай, как доешь, всё мне расскажешь! — восторг в глазах я скрыть даже не пытался, а ты затравленно посмотрел на меня и кивнул. — Меня зовут… Мэтт, — выдавил ты. А я подумал, что ты очень странный. Но странным ты не был — ты был запуган. Родители тебя избивали, а потом сдали в детдом, где тебя и нашел Роджер. А в том приюте тебя ненавидели за то, что в свои три года ты извлекал квадратные корни из десятизначных чисел за считанные секунды. И ты боялся, что всё повторится. Не повторилось: я не мог этого допустить. Ты стал моим первым и единственным другом. У меня были товарищи по играм, но мои идеи казались им слишком рискованными, и они уходили, а играть в салки мне было неинтересно. А с тобой мы играли в прятки, забираясь в кабинет Роджера, воровали из кухни шоколад для меня, за что каждый раз получали нагоняй, устраивали поиск сокровищ, когда один из нас прятал что-то и оставлял загадки, разгадав которые можно было найти искомое. Ты был так же умен, как я и Ниа, но с Ватой я играть не мог: я его ненавидел. Ненавидел этот безэмоциональный манекен, который не умел жить. А ведь он появился у нас годом позже, когда мне было пять, а ему — три. И мы трое были на одном уровне. Да, кто-то скажет, что он младше, а по знаниям сравнялся со мной, значит, он умнее. Не соглашусь: в логике он мне сильно уступал. Но за годы в приюте этот ходячий компьютер перестал всё просто запоминать и научился анализировать. Вот тогда-то мы на самом деле сравнялись. Но знаешь, Майл, с тобой не сравниться ни ему, ни мне. Потому что ты умел чувствовать, думать и доверял своей интуиции. А она у тебя была в сотню раз лучше, чем у меня. Каждый вечер мы забирались на колокольню и смотрели на закат, а ты рассказывал о том, как жил с родителями, а потом в детском доме. Ты в первый же день назвал мне свое настоящее имя, хотя Роджер запретил, и я не остался в долгу — ты был первым, кто узнал мое, хотя в приюте я жил с рождения. Майл, ты был испуганным котенком, а я чувствовал себя твоим защитником и помощником. Сильным и смелым, который всегда спасет, всегда подскажет, что делать. А на самом деле я был идиотом. Ты освоился очень быстро, но твое неверие в людей и неприязнь к ним никуда не делись — ты ни с кем, кроме меня, не общался и всё больше погружался в свой, особый мир. Когда мы в очередной раз сбежали, просто так, побродить по городу, ты увидел PSP в витрине магазина и сказал, что хочешь купить ее. Я ответил: «Чего проще?» — и на следующей неделе мы сбежали в воскресный день, заявились в парк, где собирались шахматисты, и поставили все свои сбережения на то, что выиграем. Естественно, мы выиграли. А затем еще и еще, и через пару часов ты стал обладателем приставки. Мне было восемь, и я был счастлив: я сумел помочь единственному другу осуществить мечту. Идиот. Лучше бы мы никогда не покупали эту мерзость. Ведь она украла тебя у меня. Ты отдалился, стал играть дни и ночи напролет, плюнув на учебу и изучая лишь то, что тебе было интересно: компьютеры и технику. Нет, ты всё, что преподавали, учил, конечно, но без энтузиазма, с покорностью человека, которому плевать на всё. Я же вгрызался в гранит науки, мечтая превзойти Ниа. Меня и эту Вату выбрали наследниками, а ты остался не у дел. Как так? Почему? Моему негодованию не было предела, а тебе было всё равно, и я понял, что тогда ты задал вопрос L не из любопытства. Просто почувствовал, что это необходимо сделать, ведь твоя интуиция — это нечто, а наследником ты становиться не хотел. Ты всего лишь сыграл заинтересованность. Не было ничего проще: для таких «ролей» ты всегда представлял, что обращаешься к разработчику любимой игры и спрашиваешь, будет ли продолжение. Вот и весь секрет твоего «актерского мастерства». Я ушел из приюта, потому что меня в нем ничто не держало. Даже ты. Ты ведь не знаешь, но в тот самый год, зимой, случилось самое ужасное событие в моей жизни, которое привело меня в состояние постоянного страха: я понял, что ты для меня не просто друг. Я тогда корпел над очередным фолиантом, а ты вломился в нашу комнату прямо в куртке и перчатках и, стуча зубами от холода, заявил: — Михаэль! Там снег выпал! Столько снега — никогда так много не выпадало! Ты позвал меня на улицу, и я бросил всё, ведь этого не случалось так давно! Потому что я всё больше погружался в борьбу с Ниа, а ты — в свои игры, изучение хакерских приемов и автомобилей. У нас были разные интересы, но в одном они совпадали — в любви к головоломкам. Потому мы продолжали вместе с упоением решать сложнейшие задачки, и это время было самым счастливым для меня. В тот день мы выбежали на улицу, и ты счастливо рассмеялся. Белоснежный снег искрился на солнце мириадами бриллиантов, но я не хотел смотреть на застывшую воду — я хотел забраться на колокольню и посмотреть на закат, ведь мы не были там с тех пор, как купили твою идиотскую приставку. Я схватил тебя за руку и потащил к колокольне. Крест черным пятном выделялся на алом небе, а снег всё падал и падал. Небо плакало по нашим душам застывшими в вечности слезами. Ненавижу небо. Оно всё предрешило. Оно оплакало нас заживо. Мы поднялись наверх и сели на смотровой площадке, свесив ноги в бездну. Давно я не был так счастлив. Небо, снег, великолепие слияния алого и белого — как роза на льду, как кровь на бледной коже твоего запястья. Помнишь, как мы давали клятву, Майл? Я помню. Мне было восемь, и я придумал, как нам купить приставку. Тебе было семь, и ты был безумно мне благодарен. И мы порезали запястья, соединили их и, смешав такую разную, арийскую и сербскую, кровь, поклялись, что всегда будем друзьями. Это был мой первый шрам, и он не исчез до сих пор. Я всё еще помню каждое слово: они горят в моей душе черным пламенем японской богини солнца — пламенем, сжигающим всё и не оставляющим даже пепла. — Я, Михаэль Кэль, торжественно клянусь быть братом, другом и помощником Майла Дживаса. Обещаю, что все его мечты будут моими, а тяготы и невзгоды я заберу себе. Навсегда. Ненавижу, ненавижу, ненавижу эту клятву! Она не дает тебе уйти даже сейчас, когда ты пустым взглядом смотришь в холодное серое небо. Майл, забудь ее! Или в твоей душе эти слова тоже выжжены пламенем, которое невозможно загасить? Наверное, да, потому тебе еще больнее было услышать те слова… А тогда, на колокольне, ты смотрел на небо совсем другими глазами — полными счастья и надежды. Я замерз, перчатки остались в ящике стола: я ведь всегда был слишком самонадеян и плевать хотел на собственное здоровье, а ты обо мне заботился. Как мать, как старшая сестра… как жена, в конце концов. Меня опять ведет не туда, знаю, потому лучше вспомню, как ты увидел, что мои руки покраснели от мороза, и как я отчаянно сжимал их в кулаки, как ты стянул перчатки и убрал их в карман, как накрыл мои ладони своими и притянул к лицу. И потом я помню только твое горячее дыхание на замерзшей коже и боль от сотен игл, пронзавших плоть. А еще помню твои глаза. Такие заботливые, такие добрые, такие нежные… И плевать мне было, что ты парень: сердцу не прикажешь. А у меня сердечная мышца слишком своевольная. И этот взгляд навсегда останется в моей памяти, как и твое дыхание на моих ладонях. Отогрев меня, ты отдал правую перчатку, а левую мою руку крепко сжал в своей большой горячей ладони и снова посмотрел на небо, которое стало почти черным. — Спасибо, Майл. Ты не ответил. Но ведь слова были и не нужны, правда? А твоя кожа, кстати, бледнее моей, хоть я и ариец. Почему так? Может, потому что пока я бегал по улицам, выискивая приключения на пятую точку, ты сидел в тени дерева и играл в приставку? Хотя когда я их находил, ты ко мне присоединялся, и спасались мы уже вместе. Почему? Потому что ты дал клятву. Но почему ты ее дал? И почему отдалился? Я не знаю ответа, да и знать не хочу, потому что догадываюсь: ты дал клятву, потому что восхищался мной, до сегодняшнего вечера восхищался, и мне больно оттого, что это прошло. А отдалился ты потому, что я тогда сказал: «Я должен победить эту Вату! Но сделать я это смогу, только если буду больше учиться». Ты ведь ради меня замкнулся в себе и исчез из этого мира, вывесив глобальный статус «вечный оффлайн». Потому что знал: если ты будешь рядом, я плюну на учебу и буду просто жить. С тобой вместе. И ты пожертвовал собой ради моей цели. Тогда — впервые. А потом ты ушел из приюта следом за мной и четыре года существовал, ломая игры и продавая читы в сети, а когда нашел меня, вступил в мафию и сломал себя, пожертвовал собой во второй раз. А потом ты убил человека, и это был конец твоей жизни — началось существование, и это была третья жертва. Ради чего? Ради тупой скотины, постоянно жующей шоколад. Ради меня. А ты ведь ненавидишь шоколад, потому что он горький. Я же не признаю никакой шоколад, кроме черного, девяностошестипроцентного, и ты об этом знаешь, а потому ненавидишь весь шоколад скопом — ты просто никогда не пробовал молочный, я ведь насильно скармливал тебе горький, и ты отказывался пробовать любой другой, кто бы тебя ни угощал, называя любой шоколад «горькой мерзостью». Зато ты любишь виноград. Забавно, L любил пирожные, Бейонд — джем, я — шоколад, а ты — фрукты. Может, потому ты не такой истерик и ничего не принимаешь близко к сердцу, а, Майл? Ты всегда всё воспринимаешь апатично и безучастно — ты флегматик и любишь ягоды. А я холерик, помешанный на горькой сладости, и знаешь, шоколад стимулирует мозговую деятельность, но здоровью не способствует. А потому я могу сказать одно: хоть ты и дымишь, как паровоз, ты здоровее меня. Желудок твой так точно. Когда я попал в больницу с аппендицитом (хотя тут уж шоколад винить глупо), ты навещал меня каждый день, успевая следить за всеми делами в мафии. Вот ведь чудной ты — волновался обо всем: о том, как идут приготовления к выполнению плана по захвату дочери шефа Ягами, еще больше терзался на тему: «Не начнется ли у Михаэля перитонит?» — всё время операции простоял у дверей в операционную и ни разу не закурил — просто не мог уйти оттуда — а потом, когда меня перевели в палату, приходил к началу часов посещения, а выгонять тебя приходилось врачам, словами: «Вас больше не пропустят сюда». Только это и помогало, а я смеялся над тобой и говорил: «Женушка, не переживай! Я не помру — я живучий!» И ты не обижался. Просто, махнув рукой, уходил. Но живучим я не был, я солгал, Майл. Потому что буквально два месяца спустя я чуть не умер. А выжил чудом. И у этого чуда есть имя. Майл Дживас. Самое дорогое моему почему-то всё еще бьющемуся сердцу имя. Ты вынес меня из огня, кинувшись в дом после взрыва, хотя был тогда на улице. Ты чуть не погиб, но, рискуя собой, спас меня. Вынес из адского пламени и долгое время лечил, выхаживал, чуть ли не с ложечки кормил. Хотя почему «чуть ли»? Кормил, ведь у меня тогда левая рука вообще не действовала, да и сам я был похож на мумию: бинтов ты не пожалел. Зато пожалел меня и долгое время скрывал правду о моей внешности. Но шила в мешке не утаишь, и ты дал мне зеркало, когда я относительно пришел в норму. За это время мы сильно сблизились, но, стоило лишь мне увидеть собственное обезображенное отражение, как мир начал терять краски. Всё становилось серым, безжизненным и бессмысленным. Всё, кроме тебя. Ты сиял ослепительным белым светом, и хотелось закрыть глаза, чтобы не ослепнуть. А я тогда понял, что если уж мне с нормальной-то внешностью не на что надеяться было, то со шрамом на пол-лица — и подавно. Я отгородился от тебя, от твоего слепящего света, от твоей заботы. Стал резким, раздражительным, часто срывался. И решил, что сделаю всё, абсолютно всё, чтобы поймать Киру. Потому что если я его поймаю, стану ближе к тебе. К идеалу. Я не псих, у тебя просто неимоверное количество недостатков, взять хоть твою вечную апатию. Но знаешь, для меня ты идеален, и я не хочу, чтобы ты менялся, потому что это будешь уже не ты, если вдруг перестанешь играть в PSP, дымить, как паровоз, и гонять на алом Шевроле. Ненавижу эту машину. За то, что она увозит тебя от меня почти каждый вечер, и за то, что она этого противного, мерзкого цвета. А тебе нравится. Нравится алый. Даже полоски на твоих кофтах очень часто этого цвета. Ненавижу его. Потому что боюсь. Я всё еще помню те сны и не хочу, чтобы они становились реальностью. Майл, Майл, Майл, что мне делать, а? Я схожу с ума, а ты сидишь и смотришь на небо. Да отвернись ты от окна! Посмотри на меня! Мы же в твоей комнате — на твоей территории. Здесь ты хозяин. Помнишь, когда мы жили в доме Вамми, ты всегда говорил, что мечтаешь о собственной комнате, потому что это будет твоя территория, и на ней никто не посмеет причинить тебе боль? Я посмел. Я только что ляпнул самую ужасную фразу, что только можно было придумать. Я идиот, Майл. Но я не прошу прощения. Потому что я сказал правду. «Да знаю я всё про этот риск, Михаэль. Успокойся, — зеленые глаза печальны и спокойны. — И мне плевать». Зачем ты это тогда сказал? Если бы не эти слова, я бы сдержался. Ведь я держался так долго! Видеть каждый день, как ты уходишь в ночь, садишься в алую машину и исчезаешь — это было выше моих сил, хотелось схватить тебя за руку, прижать к стене и проорать: «Майл Дживас! Не смей бросать меня!!!» Ты бывал у шлюх, Майл? Нет, я не хочу знать. Я не хочу думать, что кто-то посмел коснуться тебя. Потому что я пристрелил бы любую шалаву, тянущую к тебе руки, на месте. Впрочем, я не безгрешен — я и сам частенько пользовался услугами проституток. Но знаешь, Майл… Нет, не знаешь, и это хорошо, а то решишь, что я полный извращенец. Но ведь факт остается фактом: я представлял на их месте тебя. Закрывал глаза и думал, что не хватает запаха сигарет и машинного масла, а потому это всё не то. Ненавижу себя за эти мысли, но и изменить ничего не могу. Я ведь… Майл, я не гей. И даже не би-сексуал. Хотя и гетеро меня не назовешь. Я просто человек, полюбивший идеал. Полюбивший однажды и навсегда. И других людей для меня не существует, не важно, какого они пола, потому что нежные зеленые глаза и горячее дыхание на моих ладонях — это мой маленький рай, самое счастливое воспоминание моей жизни. Майл, первый шрам, который появился на моем теле, сблизил нас. Последний — разделил. Я отдалился сам, старался уйти с головой в работу, но не получалось, ведь рядом всегда маячила рыжая макушка. И сходил с ума каждый раз, когда ты уезжал. «Вернешься ли?» — эта мысль жгла сердце, разум и душу, и от нее невозможно было спрятаться. А потому я решил сделать абсолютно всё, чтобы поймать Киру. Даже рискнуть жизнью. А ты сказал, что одного меня не отпустишь. Я разорался, а ты закатал рукав и чуть ли не ткнул мне в нос свое запястье. — Эта клятва для тебя ничего не значит? — холодный, резкий голос. Ты таким бываешь крайне редко. Только когда я говорю что-то, с чем ты не можешь смириться, например, что курение и игры — это ужасно. Ты тогда зло бросаешь: «Как и шоколад», — и на этом спор заканчивается. Но в этот раз спорить было бессмысленно. Либо ты со мной, либо я должен разорвать клятву. А я ведь эгоист, Майл. И потащу тебя с собой даже в могилу, потому что не могу жить без тебя, но и умереть без тебя не могу. Потому без тебя меня нет и быть не может. — Что ты несешь, придурок?! Не смей, слышишь?! Не смей!!! Я орал как сумасшедший, когда ты сказал, что готов умереть за мою цель. Ненавижу себя за то, что вообще рассказал тебе про план захвата журналистки (мной одним, между прочим), ненавижу тебя за то, что ты заставил меня придумать другой план, где ты сможешь помочь мне, ненавижу весь этот долбаный мир за то, что не могу спасти тебя. Ненавижу. — Хватит орать! Я твой друг! А друзья помогают друг другу! Всегда! И ты не можешь отвертеться! — Заткнись, чтоб тебя! Заткнись!!! — Почему?! Я что, тебе не друг?! Я больше не друг тебе, Михаэль? Не друг?! — Нет!!! Иди к черту! Ты мне не друг! Я тебя… И тишина. Я не произнес этого слова, но ты всё понял. А я просто стоял и смотрел в твои бездонные зеленые глаза — испуганные, растерянные, полные тоски и неверия. — Ты… что? Зачем ты спросил это, Майл? Ты ведь всё понял. — Ничего. — Скажи. — Нет. — Скажи это! — Зачем?! — Я должен знать. — Да пошел ты! Я давно отвел взгляд и уставился в пол. Он был интереснее твоих глаз, Майл. На нем были сотни трещин, а главное, он не корил меня, в отличие от зеркала твоей души. — Я. Сказал. Повтори, — отчеканил ты, и я понял, что мне не отвертеться. Потому что ты сильнее. Не физически — морально. И я полностью в твоей власти. — Ненавижу тебя, — процедил я едва слышно. — Ненавижу и люблю. И снова тишина. И лишь ритмичное тиканье часов, которое не в силах заглушить биение моего сердца. Страшно. Мне страшно, Майл. Потому что ты подошел к окну, сел в кресло и уставился на небо. Не молчи. Эта тишина меня убивает. Она уничтожает мою душу. Как тогда, когда ты купил приставку и впервые в нашей комнате, которую мы делили еще с двумя мальчишками, повисла тишина. Они играли на улице, я учился, а ты, вместо того, чтобы рассказывать мне о машинах, играл. Ненавижу тот день и твою приставку. Знаешь, Майл, в моей душе очень много ненависти. Буквально ко всему и вся, но любви в ней всё равно больше. Любви к тебе. Потому что ты для меня всё. Ты весь мой мир, мой идеальный мир, к которому я даже не стремлюсь, потому что мне его не достигнуть. И сейчас я понимаю это особенно отчетливо, ведь ты молчишь и не смотришь на меня. А я больше не могу. Я не потащу тебя завтра с собой. Ты не умрешь. Я разорву клятву. Потому что ты сейчас наверняка думаешь о том, что умирать ради жалкого ничтожества не стоит. Ты ведь так думаешь, Майл, да? Ты меня ненавидишь? Нет, не ненавидишь, и это больно. У тебя пустой взгляд, бессмысленный, апатичный, и от этого в сто раз больнее, ведь ненависть — это эмоция, причем очень сильная, и испытывать ее к ничтожеству не будешь. А вот пустота — как раз то, чего ничтожество заслужило. Не хочу, чтобы ты считал меня пустым местом. Не могу больше выносить этот взгляд. Я сойду с ума! Рывок. Хватаю с тумбочки твою приставку и швыряю ее в стену. — Ненавижу тебя, — говорю это еле слышно, холодным, злым тоном и направляюсь к двери. Но ты услышал. И почему-то меня остановил. Холодные пальцы на моем запястье. Твой голос, шепчущий в самое ухо: — Не стоит. Потому что первый вариант мне нравится больше. — Ты идиот?! — у меня нет слов. Ты решил поиздеваться?! Вырываю руку и поворачиваюсь к тебе лицом. Ты улыбаешься. Грустно, безнадежно… Это что, шутка? — Ты что, надо мной издеваешься, зараза рыжая?! — ненавижу тебя, ненавижу и люблю. Как же этот коктейль мне осточертел… — Нет, — вновь улыбаешься ты этой пустой, безжизненной улыбкой. — Я говорю правду, Михаэль. Я рад. — Да-а?! — зло шиплю я, а ты молча киваешь. Зачем ты так, Майл? Я же вижу: тебе противно. Так зачем?.. Обещание. Это из-за него, да? Мы ведь поклялись. Но ты не обязан этого делать! Я не хочу ломать тебя еще и так! Что ж ты за человек-то такой, Майл Дживас, что ж ты сам себя-то не ценишь абсолютно? Почему ты решил даже после того, как разочаровался во мне, продолжать помогать? Потому что до сих пор благодарен за то, что до семи лет я тебя защищал, учил драться, помогал во всем? За это ты хочешь отдать мне не только жизнь, но и гордость? Это бред, я в это не верю. Тогда почему? Потому что ты человек слова? О да. Ты всегда выполняешь обещания, Майл. Даже когда ты поспорил с одним воспитанником, что придешь на урок физики и заявишь учителю на полном серьезе, что у Ньютона было не три закона, а четыре, и будешь стоять до конца, а потом узнал, что урок будет открытым, ты не отступил. И опозорился перед всеми учителями. А я подыгрывал тебе, чтобы тебе не было страшно: тебе было пять, и ты очень боялся прослыть идиотом, но ты всё равно выполнил обещанное. Так ты поэтому заставляешь себя говорить мне всё это? Просто из-за той клятвы? Что ж, если я сейчас ее разорву, ты всё равно не уйдешь. Я заставлю тебя самого разорвать эту клятву. Заставлю тебя меня возненавидеть. Я не причиню тебе боли, Майл. Никогда. Но ненависть я у тебя зубами вырву. — Вот как? — протянул я, и взгляд мой из злого и полного отчаяния превратился в масляный и похотливый. Я тоже неплохой актер, Майл. Я ведь не хочу тебя обнимать. Не сейчас. Сейчас я хочу, чтобы ты ушел и больше никогда не появлялся в моей жизни. — Ну, вот так, — пожимаешь плечами ты и неуверенно смотришь мне в глаза. Я усмехаюсь и снимаю с тебя очки. — Так-то лучше… — голос как у шлюхи. Ненавижу себя за это. Как далеко ты позволишь этому зайти? — А тебе никогда мои очки не нравились. Конечно, не нравились! Они прятали твои глаза, а я люблю тонуть в них. Как сейчас… Зарываюсь ладонью в мягкие рыжие пряди и похотливо облизываю губы. В твоих глазах мелькает непонимание, раздражение, злость… Ого, это уже эмоции. Наконец-то. Значит, скоро ты сдашься… Медленно расстегиваю твою жилетку и скольжу ладонью по мускулистой груди. Как я мечтал об этих мгновениях, но как же я сейчас их ненавижу… Жилет летит к чертям, и я толкаю тебя на кровать. Ты послушно падаешь, хотя мог бы устоять. Лениво зарываюсь пальцами в собственные волосы и, томно кусая губы, провожу ладонями по собственной шее. Майл, что с тобой? Куда исчезла злость? Почему в твоих глазах… Что за ерунда?! Я застываю, не в силах оторвать взгляд от зеленых омутов. Обычно яркие, сияющие, они подернуты мутной пеленой, и это не ненависть. Это желание. — Майл? — я растерян. Я больше не могу играть эту мерзкую роль. — Я не понимаю… — Чего ты не понимаешь, Михаэль? — улыбаешься ты и садишься на край кровати. — Ты что тут себе напридумывал? Думал, я тебя возненавидел, что ли? — А что еще я должен был думать, если ты молчал, придурок чертов?! — ору я. Ты встаешь и берешь меня за руки. Как тогда, на колокольне. А в глазах твоих вновь тепло, нежность, ласка… Я тону в них и не могу выбраться. Помогите, кто-нибудь!.. Нет, я не хочу, чтобы меня спасли. Я хочу навсегда раствориться в глубинах зеленого безумия. Ты подносишь мои ладони к губам и выдыхаешь. Прямо как тогда. И давно умершее сердце вновь начинает биться. Тик-так. Часы продолжают бег. Тук-тук. Сердце бешено колотится, стремясь вырваться из клетки и наконец обрести свободу. — Почему? — на большее меня не хватает. — Ты знаешь ответ, — пожимаешь плечами ты. — Ведь тогда, на колокольне, я впервые почувствовал, что ты мне не просто друг. — Что?! — это уже не растерянность. Это уже злость. — Тогда почему ты сейчас смотрел на небо два часа пустым взглядом и молчал?! Ты, геймер чертов, я не игрушка!!! — Прости, — потрескавшиеся губы касаются моих пальцев, и я уже не могу орать на тебя. Просто нет сил. — Я не ожидал. Я думал, если ты узнаешь о моих чувствах, прогонишь к чертям собачьим. А я боялся этого. И хотел быть хотя бы твоим другом. Думал, этого мне хватит. — Хватило? — я знаю ответ. У меня он тот же. — Нет, но я постоянно вбивал себе в голову, что иначе нельзя. Я не предполагал, что ты тоже… — Придурок… — беззлобно кидаю сие нелестное замечание и снова зарываюсь в твои волосы ладонями. Странно, но они на удивление мягкие и шелковистые. А на вид и не скажешь… Твои руки ложатся мне на бедра, и в глазах появляется странный огонек. Майл, я не верю… боюсь поверить. Если ты не сделаешь первый шаг сам, я никогда не сделаю его за тебя. Ты приближаешься, и твои губы почти касаются моих. Два дыхания сливаются в одно, два сердца бьются в едином ритме будильника сумасшедшего часовщика, который не просто завел их, а заставил нестись вперед с неимоверной скоростью. Вот только время для нас замерло. И сейчас есть только эти глаза, о которых я так мечтал, и эти чувства, которые больше не безответны. — Майл?.. — вопрос теряется на твоих губах. Ты не дал мне закончить фразу, а ведь я хотел спросить, почему твои губы приближаются к моим, а руки скользят по спине. Я знаю ответ, но я хочу услышать. Услышать, чтобы поверить. Поцелуй безумно нежный, безумно чувственный и просто безумный. Майл, почему ты целуешь меня как девушку? Впрочем, нет. Михаэль Кэль, какого черта ты целуешь Майла Дживаса как бесценное сокровище, как мираж, который исчезнет от малейшего резкого движения? Ведь в твоем сердце столько страсти! А ответ прост. Страсти там куда меньше, чем любви. Губы к губам, дрожь ресниц, большие ладони на моей спине, затянутой в черную кожаную жилетку, и мои пальцы, зарывающиеся в рыжие пряди. Секунды как часы. Где ты, где я, где весь остальной мир? Его не существует, как не существует Михаэля Кэля и Майла Дживаса. Есть лишь одно единое существо, у которого два сердца, бьющихся в такт. Отрываюсь от твоих губ и открываю глаза. Даже не заметил, как закрыл их. Что ж ты делаешь со мной, геймер? Не играй моими чувствами, Майл, прошу… Но ты ведь и не играешь, правда? Сотни раз видел твои актерские перевоплощения, они шикарны, но не идеальны. Есть в них один недочет. Глаза. Ты не умеешь заставлять свои глаза гореть. Помнишь, как ты на спор признавался девчонке в любви? Тебе было тринадцать. Я наблюдал из-за угла и смеялся. Беззвучно, чтобы не провалить «операцию». Я бы и сам поверил, что ты ее любишь, если бы не одно «но»: в твоих глазах не было огня. Не было веры в собственные слова. А сейчас они там есть. И я верю тебе, Майл. Верю, что это не игра… Твои руки блуждают по моей спине, а губы исследуют шею. — Черт, Майл, что ты творишь… — голос хриплый и словно пьяный. Конечно, пьяный. От желания… — То, о чем давно мечтал. Ооо, а ты не в лучшем состоянии. Еще шаг, и мы не сможем вернуть всё назад. Еще шаг, и мы упадем в пропасть. Я сломаю тебя окончательно. Вот только вопрос — на этот раз я тебя сломаю или ты меня, ведь если это всё же игра, разбитой марионеткой окажусь я… Но я уже не могу остановиться. И плевать на то, что мне страшно, что ты лишь десять минут назад был словно неживым, что у этих чувств нет шанса на понимание окружающими… Плевать на всё, ведь ты рядом. А большего мне не надо. Твои губы вновь на моей шее, и в движении рук сквозит едва сдерживаемая страсть. Хватит, Майл. Хватит считать меня девицей. Я не рассыплюсь на миллион осколков, если ты поцелуешь меня так, как хочешь на самом деле. Да и ты не мираж. Ты реален, и в твоей груди я слышу отражение биения собственного сердца. А потому ты не исчезнешь. Не сейчас. Не этой ночью. Закат за окном давно догорел, но на тумбочке горит ночник. Майл, что за дурацкая привычка вечно оставлять его включенным? Даже днем. Но сейчас я этой привычке благодарен. Ведь я всё еще могу видеть твои глаза. Даже когда сделаю то, чего хочу. Отстраняюсь от тебя, и усмешка растягивает мои губы. Это не издевка. Я надеюсь, ты поймешь. — И ты хочешь большего? — спрашиваю я, зная ответ. — А есть сомнения? — усмехаешься ты, и я толкаю тебя на кровать. Грубовато, но плевать. Ты не девица, и я могу быть собой. Тем, кого ты знаешь как облупленного. Майл, у меня ведь от тебя всего один секрет был, а теперь ты знаешь абсолютно всё. А вот у тебя секретов было до и больше. И как мне жить с этим? Ну и ладно. Главное, я теперь знаю самый важный секрет… Забираюсь на кровать и нависаю над тобой. Пьянящее чувство предвкушения смешивается с опасениями. Что-то я как-то волнуюсь. С чего бы? С того, что с мужчинами у меня никогда ничего не было? Скорее всего. А ты? Майл, у тебя было что-то подобное? Нет, этот вопрос я задать не решусь… Усаживаюсь на твои колени и скольжу ладонями по затянутой в полосатую кофту груди. — Майл, я не люблю красный цвет, — провожу ладонью по алой полосе и морщусь. — Тогда смотри на белый, — улыбаешься ты и смещаешь мою руку чуть выше, на белую ткань. — Нет. Лучше я вообще не буду смотреть на эту твою тюремную робу, — фыркаю я и тяну твою кофту вверх. Черт возьми, Дживас! Это мне нужно полоски носить, а не тебе! Потому, что я пленник твоих глаз. Заключенный твоих чувств. Я не отпущу тебя, единственного тюремщика, и никогда не попытаюсь сбежать… Кофта летит на пол, а мои руки наконец касаются алебастрово-белой кожи. Как давно я ждал этого, как мечтал… Реальность лучше любых фантазий. От каждого прикосновения по твоей груди бегут мурашки, дыхание учащается вместе с пульсом. Склоняюсь над тобой и припадаю губами к бешено бьющейся жилке на шее. Майл, что я творю? Нет, что мы творим? Но я не хочу останавливаться. Ты пытаешься расстегнуть мою жилетку, но пальцы дрожат, и ты, чертыхаясь и кляня всё на свете, безуспешно пытаешься справиться с замочками, которые я долго и упорно искал в интернет-магазине, а затем заставил швею пришить к моей любимой кожаной жилетке. Они с секретом, и черта с два ты их расстегнешь вот так просто. Хотелось бы еще посмотреть на твои мучения и недовольную физиономию, но желание скинуть мешающую тряпку сильнее, и я, усмехаясь, расстегиваю замки сам. — Что за фигня с ними? — возмущаешься ты. — Это чтоб во время драки не оказаться без одежды, — отвечаю я, швыряя жилетку в дальний угол комнаты. Твои глаза подозрительно блестят, а на губах появляется довольная усмешка. — А я думал, это что-то вроде пояса верности… Ах ты ж язва моровая! Пнуть бы тебя… Но твои руки касаются моего шрама, идущего от левого плеча к животу, и я вздрагиваю. В твоих глазах боль. — Ты не виноват, слышишь? — шепчу я, склоняясь над тобой. — Ты не виноват, я сам нажал на кнопку. — Но ведь… — Молчи… Накрываю твои губы своими, чтобы не слышать этот бред о том, что ты должен был остаться со мной, что ты должен был найти меня раньше, а не бегать по верхним уровням, что ты должен был помочь с составлением плана… Я наслушался этого бреда вдосталь, когда лежал, словно мумия Тутанхамона, на собственной кровати, аки на жертвенном алтаре. Довольно, Майл. Я сыт по горло. Не мучай меня еще больше: ты ни в чем не виноват. — Ты не мог ничего сделать. Никто не мог, — шепчу прямо тебе в ухо. — И если ты принимаешь меня с этими шрамами, я не хочу ничего менять, слышишь? Это наша история. Наша с тобой. Я, наверное, полный псих, но когда я валялся весь в бинтах, а ты за мной ухаживал, счастливее меня никого не было, несмотря на боль от ожогов. — Я принимаю тебя любым, — улыбаешься ты и нежно проводишь ладонью по шраму на спине. Он почти точная копия того, что на груди, только немного больше. — Я тебя принимаю с дурным характером, странными привычками и вечным недовольством. Неужели я не приму шрамы, которые являются частью нашего прошлого? — Да иди ты, — беззлобно бросаю я и впиваюсь в твои губы страстным, жадным поцелуем. Пошло всё далеко и надолго, Майл. Я хочу просто любить и быть любимым, просто быть с тобой, а потому плевать мне уже на всё. Даже на шрамы. Губы к губам, сердце к сердцу, нежные прикосновения и страстные объятия. Мы тонем в собственных чувствах, растворяясь друг в друге, и мира больше нет, он сузился лишь до нашей бесконечной вселенной. Михаэль Кэль и Майл Дживас. Больше не существует никого и ничего. Твои руки ложатся мне на бедра, и я понимаю, что мы оба уже не сможем остановиться. А потому не стоит даже думать об отступлении. Стягиваю с тебя сапоги, мысленно проклиная их на всех языках, что знаю, а ты ехидно усмехаешься и довольно щуришься. Это месть за жилетку? Не знал, что ты так мелочен. Ну и наплевать, я тебя и таким люблю. Занозой в пятой точке со склонностью к мелким пакостям. Швырнув твои сапоги так, что они с грохотом врезаются в стену, довольно ухмыляюсь. Я не истерик. Просто не люблю, когда надо мной смеются. Теперь будет проще… наверное. Расстегиваю ремень твоих джинсов и пытаюсь унять дрожь в пальцах. Черт, волнуюсь, как девица перед первой брачной ночью… Гадство, Дживас, как далеко мы зайдем? И почему ты даже в постели являешь собой образец спокойствия?! Бесит! Джинсы где-то на полу вместе с бельем, и я нервно сглатываю. Черт, ты ниже меня, но… Майл, если мы дойдем до конца, я не хочу быть снизу. Не-хо-чу!!! А тебе, похоже, на мои мысли наплевать: ты сидишь на кровати, заправленной темно-синей простыней, и голодным взглядом смотришь мне прямо в глаза, а твои руки отчаянно пытаются стянуть с меня брюки. Обломись, Дживас. Моя очередь усмехаться. Потому что стянуть эти проклятые брюки «в облипочку» — задача не из легких. Но мне не хочется издеваться над тобой, не сейчас. Хочется эти брюки сплавить куда подальше, а потому я раздеваюсь сам и ловлю твой восхищенный взгляд. Черт, приятно… И я надеюсь, что наши мысли друг о друге не совпали, как бы бредово это ни звучало. Потому что иначе придется туго — я не хочу быть снизу, повторюсь… Толкаю тебя на постель и улыбаюсь. Зеленые глаза, мутные от еле сдерживаемой страсти, рыжие волосы на белых подушках, спутанные моими собственными пальцами, и стройное тело, крепкое, мускулистое, подтянутое, с белой, почти прозрачной кожей на темно-синих простынях. А на губах, тонких, потрескавшихся, искусанных, довольная улыбка. Майл, ты сейчас похож на ягуара, затаившегося перед броском. И я знаю, кто здесь жертва. Но мне это нравится. Ведь если меня уничтожишь ты, я не буду против… Склоняюсь над тобой и осыпаю поцелуями каждый сантиметр бледной кожи. Твои руки блуждают по моему телу, но отчего-то не переходят грань. И я знаю причину. Она та же, что и у меня. Страх. Иррациональный, глупый страх. А это значит лишь одно: опыта с мужчинами у тебя нет, и я счастлив. До безумия счастлив, Майл… Целую твою ключицу и слегка прикусываю кожу. Нет, боли я тебе не причиню. Это просто мои чувства к тебе, моя любовь с привкусом шоколада. Но ты же знаешь, что я ем только горький шоколад, значит, и любовь моя горчит… У тебя срывает крышу, и с губ слетает едва слышный стон. Не ожидал, что тебе понравится… Ты ведь не любишь горечь, Майл. Ты любишь сладкий виноград. Но, возможно, именно потому ты его и не любишь, шоколад этот, что от его вкуса срывает тормоза?.. Я не могу больше сдерживаться, твой голос выбивает из колеи, и страхи отходят на второй план. Плевать на всё, я хочу большего. И я ложусь на тебя, прижимаясь всем телом. Ты вздрагиваешь, шумно выдыхая и сжимая мои предплечья так сильно, что завтра придется надевать водолазку: синяки видеть никто не должен. Но мне на них плевать — ты можешь делать со мной всё, что хочешь. Потому что ты моя вечная тюрьма, моя вечная мука и мое вечное счастье. Целую тебя безумно нежно, потому что просто хочу почувствовать сладость винограда, и впитываю запах никотина и машинного масла, такой нужный, такой правильный. Настоящий. — Я люблю тебя… — Я знаю. Почему ты не отвечаешь мне, Майл? Почему? Нет, всё правильно, не говори ничего. Потому что мы оба знаем: сегодняшняя ночь — застывшая вечность. Мы навсегда останемся в ней. А «завтра» существовать не будет. Потому что завтра всё закончится. Но я не хочу этого. Я не хочу, чтобы тот сон стал явью… — Майл, обещай, что не умрешь. Обещай. Ты ведь всегда держишь слово! — голос дрожит, но на глазах нет слез. Их давно там не было, с того дня, как ты сломал из-за меня ногу и, когда я расплакался, сказал, что я не имею права плакать, потому что твой Михаэль Кэль — сильный. Тебе было пять. Мне — шесть. И в тот день мои слезы исчезли навсегда, потому что я пообещал другу, что больше никогда не заплачу… — Я обещаю, что сделаю всё, чтобы не умереть, — спокойно отвечаешь ты. — Но пообещай мне, что ты тоже сделаешь всё, что сможешь. — Клянусь, если ты выживешь, выживу и я. Спорить бесполезно, Майл, а потому я накрываю твои губы жарким поцелуем, и ты не сопротивляешься. Ты бы тоже не смог жить без меня, я чувствую это. Сколько же времени мы потеряли… Идиоты. Но это уже не важно. Говорят, после смерти человек может попасть в то время, когда был по-настоящему счастлив, а это значит лишь одно: мы окажемся в этой ночи, в этих секундах бесконечного счастья. Если, конечно, не попадем в ад. Сажусь рядом с тобой и неспешно ласкаю твою грудь, плечи, живот… Нам некуда спешить. Но ты спешишь. Ты садишься и накрываешь ладонью мое возбужденное естество. Майл, ты всегда был храбрее меня. Тогда почему восхищался мной ты, а не наоборот?.. Движения немного судорожные, но ничего лучше быть не может, и я следую за тобой в пропасть, обхватывая ладонью твой член. Плевать на всё, Майл!.. Просто не останавливайся. Просто будь со мной… Поцелуи, прикосновения, горячее дыхание, опаляющее кожу, и шепот: — Люблю… Но ты не отвечаешь. Всё правильно: слова не нужны. В нашем безумии есть то, чего не хватает рациональному миру — понимание. Мы понимаем друг дуга, и плевать на остальное. Ты вновь ложишься, и я прикусываю мочку твоего уха. Майл, ты не равнодушен к укусам, ты в курсе? Это единственное, что помогает мне услышать твой голос… Руки на твоей груди, а язык медленно обследует ушную раковину, но ты, похоже не намерен возвращаться к тому, с чего мы начали, и твои руки вновь начинают ласкать мою плоть. Черт, Майл, я не понимаю… я уже ничего не понимаю! Я хочу большего, но ты… Знаешь, вот сейчас мне абсолютно наплевать, какую роль исполнить. Я отдал тебе всё: душу, чувства, тело. Так какая разница, кто сегодня будет сверху? Никакой. Но почему-то мне всё же хочется овладеть тобой первым. Вот только сможешь ли ты? Не сломаю ли я тебя окончательно своим долбаным эгоизмом? Но попробовать стоит. Если я замечу хоть толику страха в твоих глазах, я сверну с этой дороги, хоть это и не в моих правилах. Потому что на тебя мои законы не распространяются. Ты выше их, выше даже, чем моя гордость. И гори всё синим пламенем!.. Осторожно провожу ладонью по твоему животу, ласкаю член, яички и, не отрывая взгляд от зеленых омутов, кладу руку на внутреннюю сторону твоего бедра. Ты улыбаешься и подчиняешься молчаливой просьбе. Страха нет — только предвкушение, и я облегченно выдыхаю, припадая губами к напряженному розовому соску. Ладонь скользит по белой коже твоих бедер, и я наконец добираюсь до плотно сомкнутого колечка мышц. Ты вздрагиваешь, но тут же расслабляешься: ты мне веришь. А вот я в прострации. В нашей с тобой квартире лубриканта быть не может априори. Я растеряно смотрю на тебя, а ты усмехаешься и открываешь ящик прикроватной тумбочки. — Крем для рук. Ты же знаешь, у меня кожа на руках от холода трескается, вот и пользуюсь, — с улыбкой заявляешь ты, протягивая мне полупустой тюбик с кремом. Я растерянно беру его и думаю о том, что у тебя от меня и впрямь слишком много секретов. Я ведь не знал, что ты пользуешься кремом для рук, думал, эти трещины остаются без внимания, а ведь каждый раз, когда ты шипел и морщился при появлении очередной глубокой трещины и на твоих пальцах появлялась кровь, мне отчаянно хотелось стереть ее, купить тебе перчатки и начать заваривать какие-нибудь настои. Кажется, травы помогают… Но я ничего этого не делал и лишь с грустью смотрел на то, как ты слизываешь собственную кровь и морщишься. Ты ведь терпеть не можешь этот солоноватый привкус… Черт, Дживас, в кого ты меня превращаешь? В слезливую домохозяйку, любительницу мыльных опер? Я бы в жизни никакую траву заваривать не стал! Но почему-то думал об этом. Ну и кто тут идиот? — Можно? — осторожно спрашиваю я, и ты киваешь. Всё. Теперь пути назад нет. Выдавливаю на ладонь крем и, осторожно лаская твой член другой рукой, касаюсь смазанными пальцами плотно сомкнутого колечка мышц. На этот раз ты не вздрагиваешь. Напротив, ты явно хочешь большего. Я осторожно ввожу в тебя один палец. Всего на одну фалангу, и больно тебе быть не должно, но я напряженно вглядываюсь в твои глаза и пытаюсь отвлечь от неприятных ощущений настойчивыми ласками. Осторожно растягивая тебя, продвигаюсь глубже, и ты явно испытываешь дискомфорт, но не морщишься. Майл, ты слишком терпеливый… Но я рад, что тебе не больно. Я ведь никогда не причиню тебе боль, слышишь? Потому что ты моя жизнь. Я ведь никогда не поднимал на тебя руку, как и ты на меня. Да что я несу — я даже матом на тебя никогда не орал. Опять же, как и ты на меня. И теперь я понимаю, почему этого не делал ты, про себя-то я и так всё знал. Судорожно ищу простату, но выходит откровенно фигово, и тебе явно неприятно, но внезапно провожу пальцем по небольшому уплотнению, и ты вздрагиваешь всем телом, а с губ срывается стон. Значит, ты всё же реагируешь не только на укусы… Продолжаю ласкать заветную точку, постепенно растягивая тебя, а ты стонешь и сжимаешь простыню так, что костяшки пальцев становятся белыми. Потерпи, Майл… Еще немного потерпи. Осторожно начинаю вводить второй палец, но дискомфорт быстро сменяется удовольствием, и я снова слышу твой голос. — Я люблю тебя. — Я знаю. Да. Молчи. Молчи, Майл, иначе завтра я всё отменю. Отменю, и мы останемся живы. Оба. Уедем куда-нибудь к берегу моря и будем жить в небольшом домике лет, эдак, до ста. Вот только имеем ли мы на это право?.. Третий палец уже в тебе, и я не знаю, что еще сделать, чтобы тебе не было больно. Однако я не могу, просто не могу продолжать, потому что до ужаса боюсь причинить тебе боль. Этот страх иррационален, он появился в тот день, когда ты сломал ногу, ведь это я тебя случайно толкнул, и ты свалился в овраг. И побороть этот страх я не могу. Да и не хочу. — Михаэль… Не думай, — шепчешь ты. — Не надо. Просто сделай это. Я так хочу. Майл, а ты знаешь, что ты единственный человек, который может как убить мою самооценку, так и поощрить на любое безумство? Знаешь, потому и говоришь это. Я убираю руку, а ты быстро достаешь из той же тумбочки пачку презервативов. Черт, Дживас! Я не хотел видеть этого в твоей комнате… Вырываю презервативы из твоих рук и с удивлением обнаруживаю, что пачка целая. — У меня давно никого не было, — отвечаешь ты, приподнимаясь и опираясь на локти. Похоже, тебе самому эта ситуация не нравится. — Давно? — скептически выгибаю бровь я. — А куда же ты уезжал каждый вечер? — Гонял по автостраде, — пожимаешь плечами ты. — Пытался забыться. Отрешиться от мыслей о тебе. А ты что, ревнуешь? Язва ты моровая! Не смей мне тут ухмыляться так ехидно! — Да, ревную, — флегматично отвечаю я, пребывая в шоке от собственной честности. — И кстати, у меня тоже давно никого не было. — Знаю, — фыркаешь ты. — Я наблюдательнее, чем ты думаешь, и обо всех твоих поездках знаю. — Проехали, — морщусь я и вскрываю упаковку. Похоже, придется снова растягивать тебя: что-то мне страшновато вот так сразу… А потому, надев презерватив и воспользовавшись кремом, я снова погружаю в тебя пальцы. На этот раз ты принимаешь меня гораздо легче и вскоре недовольное заявление: «Что ж ты меня мучаешь-то?» — высказанное хриплым шепотом, срывает мне тормоза, и я, убрав руку и быстро смазав презерватив кремом, склоняюсь над тобой. Медленно вхожу, глядя тебе в глаза, но боли в них пока нет, и это хорошо. Медленнее, еще медленнее, прости, но дискомфорт придется потерпеть. Подожди, еще немного… Ласкаю твой член, пытаясь отвлечь от неприятных ощущений, и, вроде бы, фокус удается… Наконец, задеваю простату, и в твоих глазах вспыхивает пламя страсти. Ну наконец-то… Продолжаю медленно, безумно медленно погружаться в жар твоего тела, а ты просишь, чтобы я ускорился. — Нет, Майл. Не могу. Я не могу причинить тебе боль, ты же знаешь. — Знаю, но черт… Михаэль, я тебе отомщу за это. В следующий раз я сделаю с тобой то же самое! — Без проблем, — усмехаюсь я. — Потому что я знаю: ты тоже не сможешь причинить мне боль. — Никогда… Ты довольно щуришься и усмехаешься. Я вошел в тебя полностью, и похоже, дикой боли ты не испытал. Это просто чудо какое-то… Нет, больно тебе, конечно, было, но полностью избежать этого невозможно. Вот только боль эта была совсем не такой, как могла бы быть: я сделал всё, чтобы не допустить подобного… Ты недовольно двигаешь бедрами, и я, усмехнувшись, начинаю движение. Эй, Майл, а ты помнишь закаты на колокольне?.. Быстрее, быстрее… Губы блуждают по белой разгоряченной коже. Эй, Майл, а ты помнишь, как сказал мне свое имя?.. Еще быстрее, два сердца сливаются в одно, и в голове лишь одно слово, выжженное пламенем богини Аматерасу. Эй, Майл, а ты помнишь, как я поклялся быть с тобой всегда?.. Рывок, еще один, хриплые стоны, сливающиеся в один. Ты всё же услышал мой голос, Майл, хотя я отчаянно его сдерживал. Я знаю, ты ждал этого. Так же, как и я сам… Эй, Майл, а ты помнишь, как мы встретились после четырехлетней разлуки?.. Быстрее, не останавливаться, поглотить тебя и растворится в тебе. Я отдаю всего себя, но не чувствую пустоты — ты наполняешь меня собой, своими чувствами. Своими невысказанными чувствами. Эй, Майл, а ты помнишь, как спас мою жизнь, а потом и душу?.. Еще немного, мы на пределе. Границы сна и яви стираются, и есть лишь одно чувство, одно слово, одно состояние души. Майл Дживас, ты ведь знаешь, что я люблю тебя. Последний рывок, и наши тела сотрясает судорога удовольствия. Ты изливаешься мне на живот, а я кончаю, не покидая твоего тела. — Майл! — …люблю… Без сил падаю на тебя и счастливо улыбаюсь. Ты сказал это… Майл, ты сказал это! — Навсегда, слышишь? — шепчу я, чувствуя себя наркоманом, получившим-таки дозу экстази. — Навсегда! — И никак иначе, — едва слышно отвечаешь ты. — Я не смог не сказать. Прости… — Идиот, — накрываю твои губы своими в легком поцелуе и шепчу: — Я этого ждал. — А я боялся сказать. Потому что ты не должен отменять сегодняшнюю операцию. Я хмурюсь, пытаясь подобрать слова, чтобы донести до тебя простую истину: ради тебя я пожертвую всем, даже своей целью, но ты меня опережаешь. — Нет, Михаэль. Ты не должен ничего отменять. Потому что ты для меня всё. И твоя цель — это моя цель. Твои мечты — это мои мечты. Потому что я — это ты. А потому давай вместе осуществим нашу мечту. И плевать на риск. Я всегда держу слово — я сделаю всё, чтобы выжить. — Но если Хол нас предаст… Ты снова перебиваешь меня и качаешь головой. — Я сделаю всё, чтобы выжить. Остальное от нас не зависит, — грустно улыбаешься ты. — Просто давай верить в лучшее. Ты ведь знаешь, если мы всё отменим, репутация у нас будет — врагу не пожелаешь. Михаэль, мы не сможем просто жить где-нибудь в глуши: мы мафия, а из мафии не уходят. Я морщусь, понимая, что ты прав, и в голове проносится абсурдная мысль о том, что я не люблю горечь шоколада. Это слишком больно… — Хорошо, — шепчу я, и ты нежно целуешь меня. Ласково, заботливо… Майл, почему я пошел в мафию, почему поддался порыву? Почему я такой идиот?! Звонок будильника заставляет нас вздрогнуть и посмотреть друг другу в глаза. «Это конец, Майл». «Но я не прощаюсь, Михаэль». Слова не нужны: глаза говорят всё за них в тишине, нарушаемой тиканьем часов, сливающимся с биением наших сердец. Мир обретает краски и форму. Больше мы не одни во вселенной. Существуют Ниа, Кира и сотни проблем. А потому я встаю и иду в ванную. «Не смотри, не смотри, не смотри», — твержу я себе, но у двери останавливаюсь и оглядываюсь. Не могу не оглянуться. Ты лежишь, закрыв глаза, и судорожно сжимаешь простынь, а по щеке скатывается одинокая скупая слеза. Тебе больно, Майл, и я не смог этого избежать. Я причинил тебе эту боль. Я сломал тебя окончательно. Потому что идти на смерть, не надеясь ни на что, зная, что впереди лишь тьма и одиночество — это одно. А умирать, зная, что любишь и любим, что мечты могут стать явью — это совсем другое. Потому ты и смотрел на небо пустым взглядом. Ты думал о том, как заставить меня не сворачивать с выбранного пути. Себя тебе заставлять было не нужно: ты всегда был умнее меня. И ты знал, что эти чувства обречены. Мафия не терпит слабаков. Ты думал, как уговорить меня не отменять операцию, учитывая, что не ответить на мое признание ты не мог. Просто не выдержал бы. Ведь молчать, когда ни на что не надеешься, — это пытка, а молчать, когда счастье так близко, — это девятый круг ада, центр. И ты ответил мне. Подарил себя на одну ночь, забрав мою душу навечно. Вот только я твою душу тоже забрал. Это обмен, Майл. Но я не чувствую жизни в твоей душе, уже не чувствую. Жизнь из нее исчезла с той слезинкой. С нашей общей слезинкой, Майл. И наши души сломаны, а восстановление невозможно. Я ненавижу себя, Майл. Ненавижу, потому что люблю тебя. Если бы не любил, не причинил бы этой боли. Но я люблю, и я эгоист. А потому сегодня всё закончится. Нет, всё уже закончилось, я чувствую это. Мы оба ни на что не надеемся. Ты выживешь, лишь если Хол нас не предаст. Я выживу, лишь если выживешь ты. И сейчас наши жизни зависят от решения подручной этой Ваты. Ирония судьбы. Но мне уже всё равно. Потому что я сломал тебя своим признанием, а ты сломал меня этой единственной слезинкой. Я ведь поклялся, что никогда не причиню тебе боль, и не сдержал клятву. А значит, не имею права на счастье. А вот ты имеешь, а потому сдержи слово. Я знаю, ты никогда не обманешь меня. Горячая вода, махровое полотенце, и я выхожу из ванной, наполненной паром, не потрудившись даже накинуть халат. А кого мне стесняться? Тебя? Не смешно. Собираю одежду, разбросанную по полу, и стараюсь не смотреть на то, как ты уходишь в ванную. Шум воды и глухой удар. Ты решил выместить зло на стене? Не стоит, я подхожу для этого больше. Но ты ведь никогда не причинишь мне боль, да, Майл? А потому сдержи обещание… Всего четыре утра, но мы уже готовы. Надо столько всего сделать, столько всего проверить… Работа кипит, и я не замечаю, что за весь день не съел ни кусочка шоколада, а ты не выкурил ни одной сигареты. Почему? Потому что ты ненавидишь шоколад, я ненавижу сигареты, а еще нам не хочется думать. Ведь стоит лишь заставить мозг работать на полную, как он выдаст ненужную информацию. А это нам сейчас ни к чему. Мертвецы ведь не нуждаются в печальных воспоминаниях, Майл. Стрелки часов, дрогнув, замирают на ненавистной цифре. Почему время летит так быстро? Мы выходим во двор, и ты надеваешь очки, но тут же сдвигаешь их на лоб. Потому что знаешь: я не люблю, когда ты прячешь глаза. — Майл… — Не нужно. Я сдержу обещание. Ты открываешь дверцу этого проклятого алого автомобиля, а я хватаю тебя за плечи и целую. «Прости». «Прощай». «Люблю». «Навсегда». Отрываюсь от твоих губ и шепчу: — Я люблю тебя, Майл Дживас… Но ответа нет. Ты грустно улыбаешься и садишься в машину. Почему? Почему, Майл? Я слышал это всего раз, почему? Боковое стекло немного опускается, и ты громко и четко говоришь, глядя мне прямо в глаза: — Я люблю тебя, Михаэль Кэль. Всегда буду любить. Я тону в твои глазах, но они теряются в дорожной пыли, поднятой этой отвратительной машиной, которая снова забрала тебя у меня и уже не вернет. Я сделал для тебя всё, что мог, Майл. Я предложил отказаться от плана, но ты не согласился. Я держался изо всех сил, чтобы не показать свой страх. Я сделал всё, что мог. Вот только это ложь, и мы оба об этом знаем. Я мог бы просто схватить тебя за шкирку, швырнуть на заднее сидение всё того же Шевроле и увезти куда подальше. Но я этого не сделал. Почему? Потому что любовь советника мафиозного босса и его «правой руки» невозможна. Побег расценят как предательство, начнутся поиски. А осознав, что предатели еще и геи, наши же подчиненные нас уничтожат. Жестоко, страшно, мучительно. А потому сбежать мы не можем. Но и отказаться от плана — тоже. Потому что брать свои слова назад мафиози права не имеет. Это порочный круг из слов «мафиози» и «имеет право». Я имею право убивать, но не имею права на счастье. Лучше бы всё было наоборот, право слово. Но это невозможно, а потому мотоцикл несет меня по шумным токийским улицам, и вскоре ко мне присоединяется журналистка. Тонкие руки на моей талии раздражают. Хочется столкнуть ее с мотоцикла, но я терплю и выполняю свою часть работы. Внезапно сердце пронзает дикая боль, а на глаза наворачиваются слезы. Я всё понимаю — сон стал явью. Самый страшный сон. Эй, Майл, а ты знаешь, почему я ненавижу розы на снегу? Я не плачу. Не имею на эту слабость права: ты у меня его забрал. А потому я просто позволяю журналистке «незаметно» припрятать лист из тетради смерти. Это ведь не самоубийство, если я позволю ей меня убить? Ведь не самоубийство же? Я боюсь оказаться во втором поясе седьмого круга ада, в то время когда тебя зашвырнут… А куда тебя отправят-то? Во второй круг, к сладострастникам? Или в первый пояс седьмого круга, как насильника над ближним и его достоянием? Ты ведь убивал, Майл. Ради меня, но кто на это посмотрит? А может, ты окажешься в пятом кругу для гневливых и ленивых? Всё же твоя вечная апатия и ничегонеделанье (до тех пор, пока я не попрошу всё же что-то совершить для достижения нашей цели) за лень вполне сойдет. И знаешь, Майл, куда бы тебя ни отправили, если мне сойдет с рук то, что я оставил журналистке лист тетради смерти, я отправлюсь следом. И мы будем страдать после смерти вместе. Так же, как страдали при жизни. Потому что клятва есть клятва, и «навсегда» значит «навсегда». Веду машину к полуразрушенной церкви. Идеальное место для смерти. Черный крест ярко выделяется на фоне кроваво-алого неба. Кажется, я это уже говорил. Но когда? Дежавю?.. Да какая разница? Главное, я скоро умру. В телевизоре, встроенном в кабину, мелькают кадры новостей. Эй, Майл, а ты знаешь, почему я не люблю алые розы? Ты лежишь рядом с этой проклятой красной машиной. Твоя грудь изрешечена пулями, и на светлой жилетке распускаются багровые бутоны. Я не люблю розы, потому что они убивают тебя, расцветая на твоей груди, расползаясь по ней, как ядовитый плющ. И так ночь за ночью… А теперь сон стал явью, и я не могу сдерживать слезы, но их нет. Почему? Потому что мой тюремщик запретил мне плакать, забрав мои слезы себе и выплакав их этим утром. Машина заезжает в разрушенное здание, и я жду, когда же наконец журналистка решится. Майл, ты ведь знал, что так будет. Равно как и я. Какое счастье, что в новостях не показали твоего лица: я не вынес бы этого. Потому что передо мной сейчас твои глаза. Нежные, заботливые, любящие. И они улыбаются. В них нет боли. Только прощение. Это привет с того света? Это намек на то, что всё же вместо кругов ада мы попадем в те секунды безграничного счастья? Нет, это не намек. Это прямой ответ. Резкая боль в груди, и я улыбаюсь. — Майл… Я знал, что умру с твоим именем на устах. Давно знал. С тех пор, как ты поделился своим теплом на смотровой площадке колокольни. Ты слышишь колокольный звон, Майл? Тот самый, из детства, который ты так любил? Я знаю, это не шум крови в висках — это колокола. И я знаю, по ком они звонят. Ты тоже это знаешь. И твои добрые глаза, глаза единственного человека, который меня понимает, ведут мою душу к этому чистому, прекрасному звуку. Закат, темный крест, колокольня, горячее дыхание на моих ладонях… Эй, Майл, неужели для нас с тобой самым счастливым временем всё же был не вчерашний день?..