Ответ всегда есть

Сонхва вернулся. Эти два простых слова не дают Сану спокойно работать: сидит в офисе и все прокручивает в голове варианты их встречи. А встреча будет — он жаждет этого так сильно, что просто не может ни на чем сконцентрироваться. Из рук валятся бумаги, рассыпаются на пол скрепки, цифры на мониторе расплываются, а слова не выстраиваются в предложения. Сон-хва. Вер-нул-ся. Сана даже не дёргают особо на работе, просто просят быть внимательней и если ему настолько плохо, то готовы отпустить домой. Но домой Сан не поедет, нет. Если он закончит раньше, то соберется привычно медленно, попрощается со всеми, а потом рванет на квартиру Сонхва и как дурак будет стоять под домом, ждать. Если он не закончит рано, а как обычно — все равно поступит точно так же. Мысли у него разбегаются, горло пересыхает, а в голове мелькают слайдами картинки с тем какой была их последняя встреча. Два года назад — ровно столько лет прошло, как они с Сонхва виделись в последний раз. Сан мог бы ему писать, мог бы созваниваться с видео, мог бы просто просматривать фотографии и считать минуты до встречи. Делал он только последнее, надо сказать. Сан просто не мог иначе. Если бы он поддерживал все эти два года надежду на встречу — то умер бы, иссох, растворился в тоске. Вот такой он идиот, да. У него осталась картинка того, как Сонхва загружается на самолёт и улетает на обучение. Куда-то там, Сан не спрашивал. Он просто сохранил в памяти его спину, изгиб плеч, тонкие пальчики и длинные ноги. Ноги, которые шаг за шагом отдалялись. Это банально и тупо, но для Сана тогда замер весь мир, исчезли все звуки, и он просто… Смотрел. Смотрел и чувствовал, как улыбка медленно стекает по лицу, руки от бессилия сжимаются в кулаки, а сердце хочет разрыдаться от несправедливости. Теперь, теперь Сонхва вернулся. И они смогут поговорить, что-то решить, как-то… как-то поменять свою жизнь, наверное. Они не встречались, но украдкой целовались и осторожно касались друг друга. Сан его боготворил — ничего не изменилось. Разве что, интересно насколько Сонхва изменился. Огрубело ли его лицо? Его запястья все такие же хрупкие и тоненькие? А лодыжки всё так же мёрзнут? Сан хочет его укрыть всего, спрятать от мира, целовать в шею, чувствовать пульс, наслаждаться запахом. Жасмин с нотками лаванды — изменился ли его парфюм? Столько вопросов. Сан задается ими с ощущением тающего на языке безумия — оно горькое, неприятно заставляет кривиться, но не исчезает. Только и остается, что перебивать водой, пить её литрами в желании заглушить отвратительный привкус, поселившийся во рту. Что если Сонхва потянется целоваться и тоже почувствует эту горечь? Что если Сонхва не потянется целоваться и тогда Сан просто умрёт от этой горечи, отравится — скончается прям там, на чужом пороге. Сан отчаянно вздыхает и пялится на часы. Пять минут до конца смены, и он сможет сорваться подобно безумной псине в погоню. Он пойдёт по следу, не перепутает маршрут и придёт ровно в тот час, в который его ждут. Сонхва так и написал ему: «жду в семь». Ни привет, ни как дела, просто и лаконично, после прошлого сообщения «до встречи» написать «жду в семь». После семисот тридцати шести дней, семнадцати тысяч шестисот шестидесяти с копейками часов, минуты Сан честно устал считать, после такого количества цифр, которые окружали его вместо Сонхва — это просто сообщение из пяти слов, десяти слогов. Так чертовски нечестно. Нечестно, но приемлемо. Сан прощается с коллегами, мило улыбается, машет ладошкой девушке за стойкой приёма и медленно идёт на выход. У него есть час чтобы не опоздать, не попасть в передрягу и нормально проехать три станции. Он сделает это минут за двадцать, а оставшиеся сорок просто будет ждать на улице или в подъезде, если получится проскользнуть внутрь. Сан не будет звонить раньше, не будет навязываться больше необходимого. Сан просто подождет — он ждал два года, несколько минут просто ничто. — Привет, — голос Сонхва выбивает его из колеи. Да и не только голос — он весь, стоит у станции метро, красивый такой, в черном приталенном пальто с широким поясом. — Освободился раньше и решил заехать за тобой. — Привет, — Сан говорит это хрипло и всё не может перестать смотреть, — ты удивил меня. — Я рад, — Сонхва улыбается и складывает ладошками сердечко, а потом — быстро хватает за руку и тянет в метро. Сан не спрашивает куда они собираются ехать — все его мысли сосредоточены на точёной ладошке, обхватывающей его предплечье. Она держит крепко, сильнее, чем ему помнится и увереннее — идеальные пальчики сминают ткань, а хочется, чтобы плоть. Хочется, чтобы Сонхва прижал его к стене, придавил, медленно приблизился для поцелуя и… — Ты голоден, да? Я так точно, — Сонхва говорит это крепко прижавшись спереди, шепчет на ухо, опаляя сбившимся дыханием. — Можем взять с собой или хочешь в кафе? — Как свидание? Если в кафе, — тоже получается шёпотом. Они уже в вагоне и людей в час-пик слишком много — это идеально. Сан может позволить себе приобнять Сонхва за талию, скользнуть ладонью по боку вниз, к бедру и сжать его, легко, невесомо. Со стороны будет казаться, что он случайно схватился. Сан любит толпу в метро в такие моменты. — Это в любом случае свидание, — Сонхва смеется ему в ухо и лижет мочку. — Я скучал. Сан тоже. Он скучал все время, вспоминал, давил в себе тоску и дрочил через день в душе. Это пошло, некрасиво и стыдно, но такой уж он. Сонхва слишком идеальный. Он смотрит, отслеживает взглядом изгибы шеи, размах плеч — то что сейчас доступно ему. Скользит рукой с талии на руки, так, чтобы коснуться запястья — тоненького, чуть пережми и сломаешь. Он гладит тыльную сторону ладошки, ласкает подушечками внутреннюю и оглаживает пальцы. Сан готов облизывать их, целовать перепонки между, ласкать чувствительные подушечки языком, он готов построить храм этим рукам. Но не строит. — С собой, — справившись с приступом обожания, отвечает Сан, — не хочу посторонних на нашем… свидании. Это просто. Просто быть прижатыми друг к другу и шёпотом обсуждать их вечер. Просто представить, что они забудут о еде и будут целоваться под звуки фильма. Просто быть рядом, словно не было двух лет. Сана охватывает жадность, удушающая, заставляющая горло сжиматься от недостатка воздуха, жадность — он не отпустит. Если Сонхва захочет уехать еще на два, три, пять лет — Сан не отпустит. Он бросит всё, уедет с ним, будет послушно прислуживать дома: готовить завтра, обед и ужин, убираться, вычищать все до блеска хоть каждый день. Сан больше не сможет быть один, он получил такой большой, невероятно огромный глоток Сонхва, так что и захлебнуться можно. — Мне кажется, — шепчет Сонхва, когда мигает свет в метро и поезд останавливается на их станции, — мне кажется, что… Люди мешают ему закончить предложение, толкаясь к выходу. Сана захлёстывает иррациональная злость, особенно на самую наглую деваху — она кричит чуть ли не в ухо Сонхва, трогает его за плечи и нагло спрашивает выходят ли они. Лёгкое похлопывание по бедру успокаивает его так же мгновенно. И взгляд, и надувшиеся губы, и невысказанное обещание, что дома он договорит. На эскалаторе они поднимаются, стоя друг за другом — Сонхва на ступеньку выше и Сан просто смотрит. Любуется тонкой талией — порой пояс можно обмотать вокруг нее дважды. Любуется лодыжками — изящные косточки словно стекают с ног и превращаются в идеальную форму стопы. Сан чуть улыбается, мысленно представляя, как он поможет снять это пальто и после — поцелует в шею, прям под основанием линии волос. Сонхва охнет? Смутится? Покраснеет ли? Или развернётся и поцелует. — Знаю хорошее кафе, — говорит Сонхва, развернувшись на пятках, когда они уже на улице, — там невероятные бараньи рёбрышки. — Веди, — Сан машет рукой пропуская вперёд, но Сонхва легко качает головой и подтаскивает к себе, заставляя идти рядом. — Ты изменился. — Все меняются, — Сонхва не выглядит впечатленным, он улыбается. Его губы такие мягкие на вид, растягиваются в милую улыбку с небольшим зазорчиком — туда идеально пролез бы его, санов, кончик языка. Сан бы коснулся переднего ряда зубов, задел бы клычок и ушел бы, так же незаметно как и пришёл. — Думаешь о поцелуях? — Сонхва его дразнит и тыкает пальчиком в щёку, делая эгьё. — Почему ты так думаешь? — У тебя всегда такое лицо, — Сонхва пытается его спародировать и это выглядит забавно: он вытягивает вперед губы, чуть надувая их и прикрывает глаза, — похоже получилось? Надеюсь да. Ты смотришь так, словно мне даже целовать не надо. Это мило. Ты милый, — думает Сан и смеётся сам с себя, и с ущербной, банальной мысли. Они больше не говорят и от этого становится спокойней. Меньше слов — больше дела, больше прикосновений, больше чувств. Сан даёт Сонхва возможность самому сделать заказ, оплатить его на правах хёна и увести себя в квартиру. Он хочет думать — домой, в их дом. В место, где они будут вдвоём всегда. Три лестничных пролёта — лифт не работает, семьдесят две ступеньки и еще три были у подъезда — таково исчисление его ожидания. Сан считает, потому что привык считать — это отвлекает от мыслей о Сонхва, не дает зациклиться чересчур сильно, отчаянно, голодно. Может быть он немного сходит с ума. Когда дверь заперта, а Сан, как и хотел, помогает снять пальто и уже наклоняется вперед, чуть вставая на носочки для поцелуя в шею — его обрывают. Сонхва притягивает его к себе сам, быстро обернувшись, обвивает руками шею и двигается навстречу приоткрытому рту. Сладость поцелуя не посчитать. Сан растворяется, он тает, как снег по весне, тяжело дышит и целует, покусывая. Трогает языком, как и хотел, передние зубки, касается чужого кончика и совсем пропадает. Его охватывает жар, ощущение нереальности, словно это сон. Сан падает и падение это прекрасное, на воздушные пёрышки, без крыльев, без поддержки, только в руках, в чужих объятьях. Остановиться невозможно — это словно отказаться от воды, когда горло пересохло, они целуются, хаотично двигая губами, тыкаясь от спешки носами друг в друга и улыбаясь. Сан чувствует чужую улыбку в поцелуе и тоже счастливо растягивает губы, позволяя себе поверить. — Я скучал. — Я понял, — говорит Сан и тянется еще за одним поцелуем. В этот раз получается спокойней, глубже, плавней. Сан посасывает нижнюю губу, чувствуя, как Сонхва пытается укусить его верхнюю в ответ — они оба хихикают от охватившего их ощущения глупости. — И я тоже скучал. Сонхва улыбается лучезарно, улыбается так, что закрывает глаза и морщинки в уголках напоминают солнечные лучики. Сан наклоняется вперёд и целует их, целует скулы, целует кончик носа и целует в губы. Он не может остановиться, он не хочет останавливаться. Сонхва не против. Он охотно отвечает, жмётся, сжимает его плечи и потирается всем телом — не специально, просто ему тоже отчаянно хочется быть ближе. Сан на это надеется. Он до ужаса боится, что понимает знаки неправильно, боится, что додумывает чужие желания, боится, что его просто оттолкнут, когда надоест. — Идем на кухню, надо выложить еду, — говорит Сонхва и Сану это даёт надежду. Может не так уж он и надумывает — его крепко хватают за руку и ведут, продолжая смотреть. Они двигаются на кухню паровозиком, без возможности хоть на мгновение отстраниться — Сан не хочет, он цепляется за чужую ладошку, переплетает их пальчики. Не отпускает. Смотрит, запоминает каждый изгиб, подчеркнутый черной водолазкой: острые бусинки сосков заманчиво торчат — только захоти и можно прикоснуться — он касается. Сан толкает Сонхва к столу, с неохотой выпускает из захвата чужую ладонь и касается. Трогает сначала осторожно, спрашивая взглядом — можно ли и в ответ его целуют, так же молча отвечая — да. Прикосновения становятся смелее. Сан запускает ладонь под водолазку, изучает подушечками пальцев контуры тела, легкие почти не прощупываемые линии мышц — раньше и их не было, а теперь можно нащупать аккуратный животик, мягкий, нежный, чувствительный. Сан дуреет — так хочется опуститься на колени и поцеловать его, уткнуться носом в него, потереться самим кончиком о пушок и повести вверх, не вставая — до куда дотянется. Вместо, честнее — до исполнения этого желания, Сан расстегивает пояс на брюках у Сонхва: он звонко щелкает, ослабляя хват на бёдрах и теперь можно расстегнуть незаметную пуговичку, потянуть вниз застежку и запустить туда ладонь. Член в его руке мягкий, еще не до конца возбужденный, но уже немного напряженный — Сан осторожно сжимает и разжимает пальцы, массируя. Сонхва тихо выдыхает. Он не перехватывает его ладонь, не останавливает, не делает ничего что остановило бы Сана от исследований, наоборот — откидывает голову назад и, если бы не ворот водолазки, можно было бы любоваться изгибами тонкой шеи. Его надо раздеть — вот что думает Сан, вот что он просит, вот что он делает. — Прямо тут? — Сонхва хихикает как девочка — прикрывая рот ладошкой и смущенно опуская подбородок вниз. И не запрещает. Он послушно поднимает руки — помогает себя раздеть, так же послушно переступает с ноги на ногу, когда Сан тянет вниз брюки вместе с бельем. И теперь стоит, обнаженный, на собственной кухне, явно борясь с желанием прикрыться. Сан раздевается тоже: откидывает в сторону джинсы, бросает туда же пиджак, но рубашку оставляет расстёгнутой на себе, вместе с свисающим галстуком. Сан падает на колени. Он утыкается в бедро Сонхва, трётся о его внутреннюю часть щекой и подобострастно покрывает эти ноги маленькими поцелуйчиками. Греховное желание закинуть эти ноги себе на плечи и смотреть как навстречу ему будут изгибаться и подставляться, Сан давит с большим усилием. Он все еще разрывается между двумя противоположными, но такими близкими по сути мыслями: взять здесь и сейчас, жадно целуя или же ласкать до изнеможения, поклоняясь каждому дюйму доступного до его прикосновений телу. — Как ты хочешь? — Сан все еще на коленях, он прислоняется щекой к ноге и смотрит снизу-вверх, поглаживая правую лодыжку. Любуется всем Сонхва, от кончиков, поврежденных от частого окрашивания, волос до чуть кривого мизинчика левой ножки. Он ждет ответа, какого-то действия или знака. Может быть Сонхва будет достаточно любезен, чтобы сказать прямо, или же достаточно смущен, чтобы показать жестом. Сонхва явно выбирает второе. Сан отслеживает то, как Сонхва рассеянно скользит взглядом по кухне, пока его рука тянется к пакету с их неразложенной едой, но достает он отнюдь не остро пахнущие бараньи ребрышки, нет — это пачка презервативов и небольшая бутылочка со смазкой. Сан хмурится, на мгновение, пытаясь понять, когда они успели зайти в аптеку — до ресторанчика или после — но бросает эту затею, потому что Сонхва неловко улыбается. — Хочу, — Сонхва говорит это просто, продолжая улыбаться и смущенно морщить носик, — сделай все, что ты хочешь, Сан-и. Первый поцелуй, мягкий и осторожный, приходится на то место, где Сан облокачивался щекой. Он словно извиняется за то, что так долго грелся о теплую кожу и, продолжая покрывать внутреннюю сторону бёдер поцелуями, продолжает извинятся. За то, что медлит, за то, что наслаждается моментом, за то, что ему мало. Сану мало просто целовать, прикусывая и вбирая в рот кожу, давя желание оставить красноватую метку, ему мало трогать руками коленки — острые и чувствительны изнутри, совершенно точно мало касаться языком солоноватой головки уже чуть влажной от предэякулята. Он вбирает член плавно, лаская языком уздечку и трогая самым кончиком дырочку уретры. Сонхва под его руками вздрагивает и дёргается, останавливаясь в последний момент — он точно хочет толкнуться ему в рот. — Ты можешь, — снимаясь на мгновение, Сан смотрит, легко шлёпнув Сонхва по бедру, заставляя посмотреть в ответ, — если хочешь — ты можешь трахнуть мой рот. Я точно за. Член у Сонхва милый: гладкий, ровный, с красивым узором вен. И не самый большой — он легко помещается во рту и когда Сонхва неуверенно и плавно начинает двигаться, трахая до самого горла — это не отвращает. Хочется услужить. Сан расслабляет горло, шире открывает рот и подставляет язык так, чтобы с каждым толчком по нему скользила головка. Смотреть с положения стоя на коленях с членом во рту странно непривычно, но горящие в ответ глаза, темные от расширенного зрачка того стоят. Сонхва словно завороженный касается его лба, убирая прядку волос, скользит подушечками пальцев по виску, скуле, задевает ногтем нижнюю губу и останавливается именно там. Его рывки становятся расчетливей, уверенней, а Сан не дает себе растечься по белому кафелю слабовольной лужей. Сонхва над ним прекрасен. Сан гулко сглатывает как раз, когда головка на мгновение останавливается, касаясь стенки горла — приятное давление выбивает в ответ громкий выдох-стон, и отслеживает взглядом маленькую капельку пота. Она скользит по шее, с виска, на мгновение теряется во впадинке острых ключиц, но выныривает наружу, чтобы умереть где-то в районе груди, не дойдя до темнеющего соска. Сан с ней солидарен, он умер бы там же, счастливый. — Подготовишь меня? — Сонхва останавливается, неожиданно крепко впиваясь пальцами Сану в волосы и сильно зажмуривается, дёргая рукой, чтобы пережать у основания члена и не дать себе кончить. — Не хочу… так, хочу, чтобы ты, мы… — Да, — Сан сам отстраняется, наблюдая как мокрая от его слюны головка покачивается, — да. Небольшая ниточка слюны, соединяющая его губы и член Сонхва, истлевает, разрываясь где-то посередине. Сан с тяжелым вздохом утыкается в чужой пах, ведёт носом выше, как желал ранее — к мягкому животику. Он целует его, покусывает, пока руки, нервно дрожащие, пытаются справиться с крышкой смазки. Когда пальцев касается прохладная вязка субстанция, а на животе Сонхва меток больше, чем можно — Сан уже начинает терять связь с реальностью. Его потряхивает от предвкушения — эта та граница, дальше которой они не заходили, та, которую они переступят сейчас и дороги обратно уже не будет никогда. Сан касается меж ягодиц мягко поглаживая гладенький вход — мышцы сжаты не туго, не настолько, как он ожидал, словно Сонхва уже делал это раньше. Он позволяет мысли развиться, пока первый палец проникает внутрь — это было в душе или под одеялом? Сонхва касался себя так же аккуратно, ласкал себя медленно и плавно, трахал не глубоко, едва доставая до простаты? Или это была игрушка, может даже с вибрацией. Сан улыбается, щекоча улыбкой чужую кожу, второй палец проникает так же легко и теперь это становится любопытней. Смазывая вторую ладонь, он теперь обхватывает обе ягодицы, касаясь дырочки двумя руками. — Что ты, ох. Вжимаясь лицом в живот, Сан двигает внутри Сонхва четырьмя пальцами двух рук, играясь с растяжкой эластичных мышц. Он шевелит ими внутри, лаская чувствительные стеночки, трогает большими пальцами снаружи — то как Сонхва извивается на его прикосновения явно показывает, что ему нравится. Он мог бы на этом и остановиться — трахнуть пальцами, довести до кульминации ртом, позволить испачкать своё лицо спермой. И не осквернять чистое желанное тело своим членом, но. — Господи, чёрт, — Сонхва опять трогает его волосы, впиваясь больно, добираясь до кожи головы ногтями, и они неожиданно остро задевают, — просто ты можешь… можешь уже, Сан-и. — Могу, — Сан встает, остро ощущая, что у него затекли ноги, но не обращает внимания. Наклоняется, оставляя легкий поцелуй на линии челюсти Сонхва и ойкает, когда его притягивают для жадного поцелуя. — Могу. Сан раскатывает презерватив, шипя от того как латекс туго обхватывает его уже доведенный до края возбуждения член, и смотрит как Сонхва разворачивается для него. Линия позвоночника изгибается, теряясь в переходе на задницу, а маленькие симпатичные ямочки на копчике примагничивают к себе. Сан трогает их, наслаждаясь моментом, когда на прикосновение Сонхва вздрагивает и прогибается, ластясь навстречу. Он даже заводит руки за спину, опуская на ягодицы и призывно разводит их в стороны. Сан отдал бы всё, чтобы видеть его лицо в этот момент — жест слишком пошлый, нетерпеливый, немного капризный. Войти получается легко — мышцы расходятся плавно, нет даже необходимости просить расслабиться. Сан входит до самого основания, без спешки, без шлепка. В первый раз он хочет просто привыкнуть к мысли что они едины. Сонхва явно не терпится же наоборот — он долго громко стонет, впервые именно так призывно и с наслаждением — и двигает тазом, требовательно насаживаясь. Сан легко шлёпает и делает первый сильный рывок, выходя и проникая обратно, теперь до сочного звука соприкосновении кожи. То как перед его глазами извивается линия позвоночника, как изящные крылья лопаток сходятся и расходятся, а линия плеч изгибается заставляет Сана желать двигаться в размеренном жестком темпе. Он обхватывает ладонями, крепко сжимая, бёдра и тянет на себя, пока не получается поставить Сонхва в идеальное положение для грубого секса. Это хорошо, так хорошо, что Сан толкается сразу, выбивая каждым толчком мелодичные тонкие всхлипы, небрежно встряхнув головой, откидывая со лба вернувшуюся мешающую прядку. Он двигается, с жадным интересом наблюдая, как вокруг его члена туго растянута порозовевшая кожа и, не удержавшись, скользит туда пальцем, проникая рядом. Сонхва сладко дрожит и подаётся задницей назад, насаживаясь, проталкивая внутрь себя глубже не только член, но и палец. — Тебе хорошо, хён? — Сан сорвано вздыхает, сбиваясь на мгновение — он толкается двумя короткими рывками внутрь, сбиваясь с привычного ритма, и проталкивает вместо большого пальца указательный — он длиннее. — Я хорошо для тебя стараюсь? Сонхва протяжно стонет и поворачивает голову боком, показывая свой идеальный профиль. Свет падает так, что контуры лица кажутся острыми, высеченными из мрамора — он подобен скульптуре. Эта мысль сильно бьет по Сану, и он толкается так, что Сонхва протаскивает по столу, а его аккуратные розовые пяточки отрываются от пола, приподнимаясь. Сан крепче обхватывает бедра, подтягивая его себе обратно, сжимает кожу сильно, до синяков, и проникает обратно до гулкого, пошлого шлепка кожа о кожу, возвращая понравившийся жесткий темп. В голове так много слов — все о Сонхва. О том, как он прекрасен, будучи голым, нанизанным на его член, как красиво двигаются его ягодицы, подпрыгивая на каждый толчок, как мягко выглядят его волосы, как остры его лопатки, как его кожа бархатна, а запах приятен. Сан хочет сказать всё это, он хочет не только быть внутрь Сонхва физически, но и духовно, проникнуть и раствориться под кожей, до костей, до сердца — осесть там навсегда. Но стоит ему открыть рот — вырывается глухой низкий стон, вместо всех переполняющих его мыслей. Это больно, так больно видеть перед собой как изгибается поясница, как порозовевшие локти двигаются в желании приподнять тело, но опускаются, сдавшись — сил, видимо не хватает. Сан отстраняется, помогая Сонхва перевернутся животом наверх и закидывает его ноги себе на плечи. Он целует коленку, удобно прильнувшую к его щеке и входит обратно. Грудь Сонхва вздымается от частого дыхания, он весь кажется нежным, хрупким: в том, как цепляется пальчиками за край стола, как изгибается, показывая теперь не скрытую одеждой шею, как широко открывает рот, выпуская наружу протяжный стон. Сан подтягивает его ближе, с сожалением чувствуя, что финал близок — нервное, зудящее под кожей чувство приближающего оргазма заставляет двигаться быстро, словно в гонке ему надо прийти первым и только поторопившись, выжав все до конца, он сможет его достичь. Сонхва ощутимо потряхивает — он сам тянется к члену, обхватывает его изящной ладошкой и плавно, словно нехотя, делает первое движение по всей длине, останавливаясь на головке. Её он ласкает отдельно, массируя, подводя тем самым себя к краю. — Хотелось бы кончить в тебя, — Сан говорит это, не подумав и тут же ругает себя: вместо тысячи слов любви он выбрал такую пошлую банальность. — В следующий раз, — отвечает Сонхва и сжимает его особенно сильно, прижимая друг к другу бёдра, распутывая скрещенные на его плечах лодыжки. Он кончает особенно красиво, когда не сдерживается: хрипло стонет, не прикусывая губу в желании заглушить звук, закрыв глаза — его пушистые ресницы влажные от собравшихся капелек слёз. Но это не важно потому что: в следующий раз. Сан толкается в последний раз и выскальзывает, доводя себя до финала рукой парой быстрых движений. Сонхва перед ним, раскрытый на столе, слабо опускает ноги, едва шевелит руками и с кряхтением выпрямляется, усаживаясь. Потом они будут смеяться, что в первый раз переспали на кухне, еще позже — будут принимать душ, может быть вместе, а может быть по очереди. Совсем после — наконец достанут остывшую еду, будут спорить надо ли её греть, едва не поругаются из-за того, что Сонхва захочет продезинфицировать всю кухню до позднего ужина. Сан, конечно будет спорить из чувства вредности, потому что чужой перфекционизм его восхищает. Совсем ночью они прижмутся друг к другу под одним одеялом — Сана не выгонят на улицу, его оставят на ночь. Конечно же. И там, обнимаясь, тихо перешепчиваясь о глупостях, Сонхва прижмёт свои холодные стопы к горячим сановым бёдрам и довольный уснёт. Сейчас же Сан просто стягивает презерватив, завязывая его узлом и тянется для поцелуя. Ему отвечают, притягивая подрагивающими ладонями лицо близко-близко и даже чмокая в нос.