Чудо

Я следил за ним в залитых солнечным светом школьных коридорах, глупо улыбался, прижимая крепче учебники к себе и смотрел только в пол, когда он появлялся на горизонте. Со стороны, наверное, я выглядел сурово, и слишком самовлюбленно, — выглаженные белые рубашки, всегда с расстегнутыми верхними пуговицами, сползающий галстук, но больший антураж мне придавали конечно же сальные сине-зелёные волосы, которые вечно путались и лезли в глаза (а все потому что кое-кто все время проводил на крыше, наблюдая за командой баскетболистов, и совершенно не задумываясь о сильном ветре, который не только волосам вредил, но ещё и моему слуху). Кстати о слухе. Я был музыкантом, тем самым подъездным пианистом-романтиком, но, к слову, играл я действительно неплохо. Из-под моих пальцев вырывались нежные ноктюрны Шопена, восторженные фуги Баха, и трагические увертюры Римского-Корсакова. Музыка была моей неразделенной любовью. Почему неразделенной? — Хм, да потому что разделить ее было не с кем. Хотя даже не так, было много людей, которые разделяли эту любовь со мной, но все они были лишь зрителями спектаклей на которых я играл. Но моей главной любовью был он. Блондин с тёплыми янтарными глазами, в которых, кажется, проносились последние остатки моего разума, когда наши взгляды пересекались (как вы поняли это было редко, потому что я вечно вжимался в себя, и превращался в однородную таяющую массу). Я понял, что питаю к нему особые чувства, когда увидел его на крыше (на которой, между прочим, тусуюсь обычно только я), всего измазанного в краске, и удивленно улыбающегося, глядя на меня. — Это мое место — резко и неожиданно для самого себя рявкнул я, тут же отводя взгляд и краснея. — О, прости, я думал, здесь обычно никого нет. — Он улыбнулся, неловко потянув руку к затылку, но вовремя отдернул, вспоминая, что у него, между прочим, руки в краске. — А. Я… не это имел ввиду… — отчего-то я весь сжался, чувствуя, как сердце барабанящее по рёбрам, вот-вот проломит мой рассудок. — Чтож, в качестве извинения, не хочешь сходить со мной в кофейню? Я угощаю! — Он вновь лучезарно улыбнулся, вытирая свои прекрасные белоснежные руки. — Не-нет! У меня… дела. Я сбежал. Не смог бы вытерпеть ещё одной мучительно долгой минуты рядом с ним. Но в тот день, я впервые написал песню, посвятив ее загадочному художнику, имени которого я не знал. На самом деле, он часто пытался заговорить со мной, но я также убегал, что-то пробубнив в ответ. Моя неопытность и неразборчивость в чувствах пугала меня самого, и возможно мы бы и бегали друг от друга, если бы не один случай. То был тёплый майский день, голубое небо, пушистые облака, словно мысли миллионов людей, безмятежно плывущие над городом. В этот день должен был состояться концерт на какой-то выставке, и я должен был впервые исполнить одну из своих пьес, и жутко волновался, потому что не знал, как люди отреагируют на нее. И все эти томимые ожидания, когда меня наконец-то представят, все эти неловкие вопросы журналистов съехавшихся на открытие, и я, даже не знавший кому была посвящена данная выставка. И только когда меня представили, я увидел эту яркую вывеску: «Выставка учеников художественной школы номер 7…». Только тогда я увидел его, среди толпы собравшегося в галерее народа, услышал все эти перешептывания, и понял, что не могу начать. Ноты будто вылетели из моей головы. Мне хотелось разрыдаться, провалиться, испепелиться, только бы не находиться здесь. Но лицо, эта тёплая улыбка — не выходили у меня из головы, и я начал играть, импровизировать на ходу, и мне стало так легко, будто мелодия, которую я играл, давно засела в моих пальцах, и сейчас взревела взмывая под купол стеклянного потолка. Это было окончательной точкой, коды не будет. Я слышал, как люди аплодировали мне, но это было не важно, потому что я наконец разобрался в себе и в своих эмоциях, я был как стеклянная ваза переполнен этими трогательными нотами, совершенно не замечая, как лучезарные янтарные глаза смотрят на меня. От музыки я очнулся только сейчас, спустя два года отношений с этим светловолосым парнем, и очнулся только для того, чтобы придумать новую музыку, совершенно другую, теплую и не влюблённую, а уже полюбовную, окрепшую, но такую же счастливую. И эта музыка, была моим чудом.