Проблеск небес

Бледно-розовая арка неба постепенно тонула во мгле, затягивающей горизонт. Кимбл не мог оторвать глаз от разноцветного зарева. Ни один закат так не завораживал его, как этот: на фоне удивительной прозрачности он казался особо очерченным и насыщенным. В то же время его посещали разные мысли. Кимбл думал и о рае как о нечте, которое, как его учили, находилось где-то очень высоко. Он думал о людях, которые когда-то сидели на том же месте, где и он сейчас. В голове всплывали странные образы: будто холодное небо усеяли надгробия, словно подбитые черные птицы. - Кимбл, — раздался голос, — Кимбл, ты в порядке? Развернувшись, Кимбл увидел лишь силуэт юноши, черты которого, тем не менее, все чётче вырисовывались про мере того, как он приближался. Вскоре показался Эштон — парнишка, вечно вышагивающий рядом или позади Кимбла, и чудом сумевший продержаться на войне столько же, сколько и он. На секунду солдату померещилось, что он видит незнакомца. - В полном. Просто смотрю на закат, думаю. - О чем? - спросил Эштон, пристраиваясь рядом. Кимбл пристально посмотрел на юношу. Простодушный вид, ребячьи искрящиеся глаза, ещё не успевшие потускнеть, бледное округлое лицо, почти как у девушки… «Он прошел через такой ужас. Но остался тем же. Похоже, он не слишком умён, раз до сих пор не понял, что есть война на самом деле» - Не о чем, а ком, Эштон. О людях. О Смерти. Ни один мускул не дрогнул на лице Эштона. Кимбл засомневался, услышал ли тот его вообще. Но, глубоко вздохнув, юноша кивнул. - Конечно. Столько хороших людей полегло, — согласился он, — Но на все воля Божья. "На все воля Божья" - Глаза Кимбла сузились: подобные замечания всегда раздражали его. Он ненавидел примитивизацию - жалкий способ игнорировать происходящее. Судя по всему, дальнейшая беседа была просто потерей времени, однако он продолжил: - Это не то, что я имел в виду. Меня не интересует ни эта дурацкая война, ни масштабы ближайшего будущего. Знаешь, я думаю о людях в целом. Всех наций и статусов. Вот как ты думаешь, что сейчас с людьми, погибшими тысячи лет назад? Юлий Цезарь, Наполеон - где они? - В раю или аду, наверно - неуверенно протянул Эштон. - Где же это? Эштон поднял глаза к небу, где насыщенный розовый растекался оранжевыми пятнами и гас на фоне тревожного знойного зарева. - Не знаю - в конце концов признался он. - Видишь ли, Эштон, почему-то этот закат... Теперь я думаю: а вдруг все люди сейчас где-то в одном месте, ждут нас? И цвет неба несколько минут назад, не правда ли, похож на проблеск Небес, сквозь который на нас решили взглянуть небожители? Похоже, это было больше, чем юный Эштон мог стерпеть. Он замотал головой, ссутулился и закрыл глаза, стараясь успокоиться. Кимбл продолжал: - Жертвы этой войны тоже должны туда попадать. Но мне интересно: как скоро? Правда ли, что они покидают этот мир сразу или, может быть, задерживаются в неком промежуточном состоянии? Что-то вроде "между небом и землёй"? Что если из души уже наблюдают сверху за последними секундами жизни их земных оболочек? Чувствуют ли они боль? Продолжают ли они презирать войну, убийства, вынужденные страдания и бездушную бойню? Провожают ли они нас глазами перед очередной битвой? - Прекрати! - задыхаясь, Эштон вскочил на ноги. На ресницах сверкали слезы, - Хватит! Они просто исчезли! Их нет! И мы.. завтра.. - здесь он запнулся, поник и направился назад к лагерю. Кимбл отвернулся. "Ну и черт с ним, - думал Кимбл, - Отоспится, придет в себя". Ведь он же не виноват, что Эштон так отчаянно отвергает действительность. Совсем ребенок. Завтра снова будет и порох, и ружья - взбодрится, в общем. А потом (если, конечно, повезет) они, как и планировали, найдут парочку отличных сапог в деревеньке неподалеку от Геттисберга. Ночью Кимблу снилось небо, только вместо надгробий - знакомые лица. Мама, которая умерла прошлой весной из-за чахотки. Когда это произошло, Кимблу не разрешили отлучиться из подразделения даже на несколько дней. Наверное, он должен был затаить обиду на полковника, который как-то повлиял на этот отказ. Но чувства притупились. Война иссушила сердце. Он видел лейтенанта Боулса, молодого двадцатилетнего кавалериста, выбитого из седла той же лошади, на которой он когда-то впервые въехал в лагерь, и разорванного пополам визжащим снарядом янки. Он видел, как Картера Уильямса, его старого товарища, философа и книгочея, чья лукавая улыбка, обрамленная усами, так часто цитировала строчки из Шекспира, способные засмущать юных леди, сразило пулей, пущенной четко в лоб. Это было в глуши, звавшейся Грин Холлоу. И он был единственным погибшим. Но чаще всего перед ним представал образ жены, скончавшейся два года назад, ещё до начала войны. Он никак не мог вспомнить её имя, но ясно представлял лицо. Улыбка потрескавшихся губ, ручейки крови, вьющиеся змейками через уголки рта. Где-то на Небесах ее теплое дыхание все ещё обволакивало воздух ароматом духо́в, а голос продолжал звучать радостно и мелодично. Загадочное место. Кимбл не мог с точностью определить, где он находится. На пути к армии Конфедерации, от Джорджии до Пенсильвании, он не встретил ни единого указателя на это место. Сейчас казалось, что здесь и есть край Земли. И Кимбл чувствовал едва уловимую связь с ним. Он вновь вспомнил о жене и вдруг подумал: "Что если эти чумазые, обезображенные солдаты вместе с Цезарем.. или с Наполеоном... могут видеть ее сейчас?" Утром Кимбла поднял звук горна и нестройный лязг мушкетов и винтовок. "Готов поклясться, начинается" Прибыв на место сбора, Кимбл обнаружил Эштона в довольно благодушном настроении. С улыбкой на лице он бережно протирал ветошью приклад винтовки, доставшейся ему в Энфилде. Неподалеку начинали расходиться по местам солдаты; полковник мерил шагами поле и покрикивал на строевых. - Я долго думал о твоих словах, - начал Эштон, - И пришел к выводу, что все солдаты должны попадать в рай, не взирая на то, чьи цели праведны, а чьи - нет, в независимости от стороны, на которую им пришлось встать... Ведь все они всего лишь пешки в руках отдающих приказы. Хоть где-то должна быть справедливость. Значит, Небеса будут очень высоко, там, куда не сможет попасть ни один человек, заслуживающий другой участи." - и ткнул кончиком штыка вверх. Из ниоткуда показалась шустрая ласточка, стремительно пронеслась у ног солдат и, устремившись за невидимой мошкой, отпрянула ввысь, к самому небу. - Нет,- сказал Кимбл, - Небеса не могут быть так близки к нам, что даже птица способна достать до них крылом. - Почему же? - удивился Эштон. В этот момент к ним приблизился полковник и окатил Кимбла зычным окриком: - Собираемся, джентльмены! Я не должен повторять это специально для вас. А вы... - тут он зло сверкнул глазами - вы, Кимбл, раз уж удостоены быть рядовым, так и ведите себя соответственно званию. Уже не в первый раз полковник намекал на то, что несмотря на необыкновенную возможность быть повышенным до звания командира этого самого полка (в случае чего нынешний полковник был бы вынужден подчиняться приказам Кимбла) он зачислился в качестве скромного рядового солдата, совершенно индифферентного к почестям и наградам, настолько к ним безразличного, что любая инициатива выдать ему орден за храбрость неизбежно затухала на самом ее корню. На деле, Кимбл давно определил для себя, что война - простой способ покончить с собой, хотя что-то продолжало упорно оберегать его от смерти. *** Когда они присоединились к строю неподалеку от яблоневой аллеи, свист пули моментально отвлек Кимбла. Сердце забилось, в голове заухала мысль: "Может, сегодня тот самый день?" - в этом было что-то привлекательное. Рядом стоял Эштон, начинавший не слабо нервничать - как и всегда, перед самым ответственным моментом. Дрожь пробегала по узким мальчишеским плечам, и полковник неустанно бранил его за неспокойствие. - А есть там яблоки? - выдавил улыбку Эштон. Кимбл не отвечал. Он всматривался на принимавшиеся бурыми пятнами яблоки у ног и думал, как схожи они с солдатами, кто, идя на войну, до последней секунды цепляются за ветви своего дерева жизни только за тем, чтобы затем упасть и стать землей. Но яблоки, в отличие от людей, не были живыми, дышащими, мыслящими существами. Мысль внезапно оборвалась щелканьем заряжаемых ружей, и Кимбл ненадолго очутился в смятении. Гул сражения промчался бешеным штормом, адреналин бросился в кровь. Запах пороха, удар артиллерии, дым, солдат, вишневая почва, стоны, ругательства, плач, лошадь без всадника, скачущая на трех ногах. Она кричала, как человек. "А лошади попадают в рай?" Враг наступал. Отряд поспешил выстроиться вдоль каменной стены. Залп - столб огня снес солдат, что стояли левее Кимбла. Несколько людей в голубом выбежали из основной линии и сошлись вплотную с повстанцами. В висках запульсировала кровь, Кимбл яростно атаковал. Оглушенный воем снарядов, он хладнокровно наставил ружье на ближайшую цель. Хлопок - и солдат в голубом охнул и повалился. В этом было что-то четкое, отлаженное, бесчеловечное. Штык, ружье, перезаряд, выстрел. Каким-то образом, сквозь густую завесу рева снарядов он услышал приказ отступать. Кимбл неохотно последовал за остатками отряда, останавливавшегося каждые сто футов с тем, чтобы перезарядиться и сделать выстрел. Только тогда, когда они дошли до более-менее безопасного места и расположились среди яблонь, Кимбл начал искать глазами своих товарищей. Раненые были везде. Их жалостливые стоны и мольбы о воде сливались в одно мутное, тошнотворное гудение гигантских насекомых. Он обнаружил Эштона среди них. Лишь Кимбл и еще трое солдат поблизости были невредимы. Эштон лежал на траве, голову оборачивала окровавленная повязка. - Как далеко ты зашел? - спросил Эштон. - Я подобрался к ним вплотную, - ответил Кимбл, - Я сражался до последнего. Кимбл аккуратно ослабил повязку и осмотрел рану. Она больше не кровила, но через отверстие над ухом Эштона продолжала сочиться прозрачная блестящая жидкость. - Док сказал, я счастливчик, - улыбнулся Эштон, - Я мог умереть от потери крови, - по лицу пробежала болезненная судорога, - Но голова как в тисках и все еще кружится. - Отдохни, - сказал Кимбл, бережно возвращая повязку на место. Эштон умрет, в этом не было сомнений, доктор просто пожалел его. Кимбл видал много подобных головных травм до этого, и практика показывала, что если пациент с подкравливающей раной еще мог реабилитироваться, то сочащаяся жидкость - знак, что на это нет ни единого шанса. - Похоже, сегодня мы так и не узнаем, где же находятся Небеса, не так ли? - прошептал Эштон. Кимбл оставил его. Этой ночью он похоронил Эштона. Ему не хотелось оставлять его на вражеской территории, но ничего другого не оставалось. Он сделал простой крест из палок, поставил его и сел рядом. Закат все медлил, вечер был пасмурным, а ночь подкралась так незаметно, что Кимблу почудилось, не уснул ли он, не пропустил ли он чего.. Луна тускло подсвечивала изнанку сумеречных облаков. Он старался быть разумным и хладнокровным, рассуждать логически. Очевидно, луна находится в небе, над землей, возможно, на высоте сотен миль, а звезды - еще выше. Если Эштон был прав и Небеса действительно вне досягаемости для живых, тогда они должны быть выше звезд. И хотя Кимбл давным-давно стал атеистом (с момента смерти своей жены), он решил произнести молитву и почтить память Эштона: "Милостивый Господь Бог, что дарует и забирает жизнь, я молю тебя: взгляни на создание, которое ты вновь впустишь к себе и помоги мне быть мужественным и принять это. Возьми этого простого юношу Джереми Эштона и укажи ему дорогу до рая, Господи. Может, ты подскажешь и мне.. ответы на мои вопросы. Позволь услышать их или срази и воссоедини меня с теми, по ком я так тоскую." *** Руки дрожали, он крепко их стиснул. Поднялся и вернулся на поляну, где полк вновь пытался перегруппироваться. Он присоединился к трем другим выжившим его приятелям, расположившимся вокруг маленького костра, на котором шкворчал ужин из яблок. Запах был неплох, но все же далеко не так совершенен, как закат прошлым вечером.