HOPELESS

Резкий лязг отталкивает тягучий сон, вынуждая Юнги резко открыть глаза. Он жмурится, сквозь прозрачные стёкла больших окон в него впивается закатное солнце, затопившее своим ярким оранжевым светом всю комнату. Она небольшая, в ней всего-то две навесные полки с книгами, большая кровать с черными торшерами по разные стороны и огромное зеркало напротив. Юнги уже успел оценить его удачное размещение в общем декоре, всю ночь в отображении видел себя. Себя в объятиях дона вражеской Семьи. Безумие. Юнги приподнимается на локтях, стряхивает тёмные кудри, пытаясь прогнать сонливость и жар, но лишь сильнее сердится. Садится и прикрывает ладонью лицо от въедливых лучей, бросает в зеркало взгляд. Он покрыт. Весь, с лодыжек до челюстей, усыпан отметками-напоминаниями. О том, как хорошо ему было ночью, до самого утра, как легко он оддался в чужие руки. Как легко забылся… Прогоняя от себя утреннюю злобу, сползает болезненно к краю постели. Его не пожалели ночью, взяли без остатка и любили так, как он любит сам – без полутонов. Но это всё еще не было той любовью, к которой стремился Юнги, упав в руки столь опасного человека. Он влюбился в Чон Хосока с первого взгляда, с первой острой улыбки, так и веющей снисходительностью к ребёнку совершенно чужой Семьи. Работники казино, находящегося на территории третьей стороны, в момент напряглись, заметив столкновение красноречивых взглядов тех, кому делить одну дорогу нельзя, иначе – бойня, кровь, гильзы, падающие густо, словно фантики из детских рук в Рождество. Однако, смехотворно было бы сорваться в бой. Как бы Юнги ни уповал на своё положение принятого в Семью ребёнка, а Чон Хосоку – дону большой Семьи, он не ровня. Как бы Хосок ни желал начинить свинцом каждого врага собственноручно, а расстреливать детей будет низко даже для упавших ниц тварей. Для Чона мелкий Юнги и правда словно ребёнок, должен быть. Напоминать себе их разницу всё тяжелее, но мужчина обязан. Юнги – малец, так по-взрослому притягивающий, искушающий на недетские забавы. Мин танцевал для Хосока, расстегивал больше пуговиц для Хосока, улыбался только Хосоку. И каким же разбивающим было понимание, что его игнорируют. Обижаться на поспешное исчезновение врага было бессмысленно, но Юнги всё равно обижался. А потом собственноручно нашел. Единолично желанным вниманием завладел. Пошел на риск (самоубийство), ввязавшись в драку с самим доном, и вышел бы из неё проигравшим, если бы не боролся за себя так, как боролся с самим собой Хосок, совсем не знающий куда деться от назойливого ребенка, так и норовящего свистнуть ширинкой. Хосок, по слухам, никогда никому не проигрывал, но себя победить не смог. Юнги легко принял тот факт, что хочет Хосока, что хочет только его, что это может оказаться чем-то посерьёзнее интрижки в слепом коридоре ресторана с человеком без имени. И он шел на поводу этих чувств так, словно они – единственно верное в этом мире направление. Вот почему оказался так далеко от дома, проснулся в чужой постели, за ночь ставшей почти родной, и провожает закат, неожиданно самый яркий и красивый в жизни. Уже привыкший, Юнги тянет легко улыбку и смотрит сквозь стекло на море, к которому катится огненный диск. Бог знает, насколько сильно его накажут за то, что сбежал, что не выполнил первое и последнее, кажись, задание. Но это будет потом, за пределами Санторини, вне белоснежных стен забавного домика. Из соседней комнаты слышен лязг посуды. Юнги реагирует на звук с привычной паникой, узнаёт жужжание кофемолки и расслабляется. Сползает с постели, окончательно покинув её тепло, но ему совсем не холодно. Комната прогрета закатом и жаром прошедшей ночи. На теле живого места нет. Разглядывая себя в зеркало, Юнги гладит по бёдрам с отпечатками пальцев и качает изумленно головой. На поверку Чон оказался тем еще собственником и жадиной. Самым лучшим любовником. Самым невероятным мужчиной, в чьих руках, заляпанных кровью, безопасно и сладко. Вспомнив, как яростно Хосок упивался им, Мин хихикает и смешливо строит пальцами половину сердца, разглядывая на бежевой стене тень. Эта половина принадлежит Чону, и она останется здесь, в этой комнате, доме, на этом острове. В обители дона Семьи Чон. Аромат кофе манит, Юнги следует за запахом, находя вид красивее заката Санторини. Такой же обнажённый Хосок стоит к нему спиной и возится с чашками на кухне. Взгляд зацепляется за голые рельефные ягодицы, за тугие мышцы загорелой спины. Подкрадываясь подобно кошке, Юнги мягко наваливается на Чона и обвивает чужую талию руками. – Так вкусно пахнет, – говорит он, имея в виду кофе, но сам тычется носом в лопатку и глубоко затягивается, улавливая смородиновый запах геля для душа. – Приготовил и для тебя, – со смешком отвечает мужчина, ещё больше очаровав мальчишку глубоким и чуть хриплым голосом. – Не хочу кофе, – бурчит Юнги, противореча самому себе. – Тебя хочу… Его ладони плавно скользят с талии вверх, задевают напряженные соски старшего и почти царапают кожу над ними. Юнги мурлычет так, как умеет, целует шрамы на сильной спине и уязвимо тычется пахом в плотно сжатые ягодицы. – Перестань, мне не двадцать лет, в конце концов. – Ты себя недооцениваешь, – хитрит Мин, шепча на ушко, и не позволяет сбросить свои руки. – За ночь вымотался, больше не смогу. Юнги немного сердится, потому что Хосок снова холоднее себя вчерашнего. Как будто их по новой откинуло назад, туда, где не было жарких поцелуев и страстного секса. Он борется с чужими руками, впивается своими ладонями в исчерченный шрамами торс и прилипает щекой к спине, щекоча её длинными ресницами. Хосок вздыхает и мешать ему перестаёт, беря в руку чашку с крепким кофе. Дождавшийся капитуляции, Юнги радостно чмокает позвонки и опускает ладони плавно, накрывает мягкий член. – Мне было так хорошо ночью, – мурчит довольно и осторожно обхватывает Хосока за крайнюю плоть. – Ты трахаешься, будто в последний раз. Возможно, последняя фраза была ошибкой. Юнги почувствовал сковавшее старшего напряжение и поспешно задвигал рукой, обращаясь мягко и аккуратно, боясь сделать больно из-за вынужденной сухости. – Это не повторится, Юнги, – говорит ровным голосом мужчина, даже не представляя, как ранит чужое сердце. – Тебя уже потеряли, наверное. – Плевать, я хочу тебя, Хосок! – Юнги… – Ты же тоже хочешь, – сжимая губы, шепчет мальчишка, надрачивая уже затвердевший член. – Так возьми меня, возьми снова. – Это «снова» бесконечно, – напряженно отвечает тот, резко отстранив от себя наглую руку и повернувшись к своей беде лицом. Юнги для Хосока – слабость, прячущая в себе неведомую, почти сверхъестественную силу. Юнги для Хосока – сладкий яд, лидер душевного террора, ловушка для хищника. Маленькая такая, дерзкая ловушка, выход из которой Чон ищет-ищет, да не найдет. Один раз поддался, как школьник, и теперь не знает, как оставить своё лихо позади, не чтобы за спину свою спрятать, а чтобы забыть крепко-накрепко, как слепо следовал за светлой кожей с родинками то тут, то там. Юнги Хосоку, если честно, ни к чему. В самом деле, ему совсем скоро пятый десяток разменивать. Каждый день переполнен бесстрашными камикадзе, с которыми Хосок либо сделки заключает, либо жизнь на смерть обменивает. Его не прельщают гибкие тела и умудрённые разговоры, и даже семейную жизнь он успел попробовать, последствие которой учится где-то в далёкой Англии, наматывает на палец пружинки чёрных волос подобно матери и ежемесячно шлёт отцу сообщение с ёмким "Большое спасибо!" за финансирование. Хосок тогда поднимался с позорных низов и в любовь верил, как в самого Господа. Хосок сегодня разжевал эту веру в молекулы, но врезаясь в тёмные глазки кошачие, едва ли понимает себя сам. Юнги столько же лет, сколько ему было, когда он во что-то верил, Юнги столько же, сколько лет дочери Чона. Взять на свою душу ещё один грех в лице маленького влюблённого мальчишки кажется безумием посреди и так нездорового представления на самой отстойной театральной площадке. Уличив момент задумчивости, Юнги вжимается в его губы своими, раскрывает рот, приглашает, наглаживает ладошкой вставший член, и Хосоку снова хочется. Невыносимо видеть наглеца и не тянутся к нему руками. Хосока раздирает стыд, а его руки раздвигают светлые бёдра, его пальцы разделяют ягодицы, и сочетание вины с наслаждением уже должно носить имя "Юнги", чтобы никогда не исчезать из его личности. Ребёнок скребётся ноготками по его шее, задевая золотые цепи, и мягко скулит ему в рот, толкаясь в него членом, обнажая свою нужду. Хосок правда боролся, он честно отталкивал мальчишку, которому даже до сих пор до конца не доверяет. Юнги – найдёныш, которого выбросить не поднялась вражеская рука, отнявшая не меньше жизней, чем любой другой преступник, называющий себя мафией. Если целью был Чон Хосок, то дела его печальны. Потому что он сдаётся сладким губам и горячему от солнечных лучей телу. На поцелуй отвечает с жаждой вдвойне, обхватывает мальчишку и поднимает, чтобы усадить на столешницу. Чёрная кухонная поверхность контрастирует со светлой кожей Мина и наверняка холодит. Чон вклинивается между распахнутых ног и низко стонет, прижимаясь членом ко сладко скулящему Юнги. Его юность, его жажда, его любовь опьяняют сильнее всех крепких напитков, что мужчина смог познать, дожив до сегодняшнего дня. Отклик жаркого тела льстит и гложет чувством ответственности. Это его, Хосока, дело и его забота. Юнги отдаётся ему, как больше не отдастся никому другому. Безнадёжно испорчен для других мужчин, привлекательно-разбитый на вкус Чона, мальчишка станет его самой драгоценной отрадой и последней попыткой дать судьбе шанс не оставить Хосока одиноким. Скользя во влажное и растянутое после долгой ночи юное тело, Хосок сжимал зубы, лишь бы ими белую нежную кожу не ранить, упивался запахами и криками, разрушал младшего и вместе с ним себя. Вздыхал из-за острых ногтей на своих плечах и любовно думал, что Юнги для него – последний. Хосок для него тоже, в любом случае. Даже в том, где найдёныш Мин Юнги останется верным своей Семье и своему дону. Особенно в этом случае.