талые рассветы

Разрешение насущных вопросов затянулось до раннего утра, и Манджиро возвращается домой под блеклый свет предрассветного солнца крайне отрешенным и утомленным. Прижимается впалой щекой к холодному автомобильному окну и смотрит безжизненно отсутствующим взглядом вперед, заостряя внимание на темной обивке кресла переднего сидения. Харучие старается вести быстро, но вместе с тем осторожно, страшась потревожить босса, невзначай наехав на лежачего полицейского или другие неровности на дороге. Его руки, лицо, неизменно элегантный деловой костюм покрыты чужой запекшейся кровью после очередных переговоров, прошедших не в самой гладкой форме. Краем глаза наблюдает за неустанно равнодушной мимикой Сано, не выражающей ни единой преобладающей эмоции. Они в безмолвии продолжают путь. Манджиро, лениво поежившись, обнимает себя руками, безынициативно переводя взгляд на простирающиеся, вечно сменяющие друг друга, но при этом совершенно идентичные свежескошенные поля. Вдали завершающими сложившуюся природную картину проплывают очертания темного леса с его возвышающимися великовозрастными деревьями, насквозь протыкающими небосвод. Манджиро не то что засматривается, скорее лишь беспристрастно наблюдает за рассветом и размеренно глиссирующим ландшафтом, и ничто не выдёргивает его из этого статичного состояния. Кроме омерзительно едкого смрада, разлетающегося по всему салону. Сано в последнее время не переносит запах крови; часть его преданных последователей существуют для того, чтобы выполнять за босса всю грязную работу. Майки лишь с непроницаемым видом отдает распоряжения, предпочитая не наблюдать за процессом их исполнения. Ему откровенно все равно на факт чьей-либо смерти, но зловоние от разглашающихся тел не переносит на дух, примеряя ещё более упаднический настрой. — Отвратительно, — констатирует, выплевывая это слово в обыденно апатичной манере. Санзу моментально активизируется, как по команде для натренированного пса поворачиваясь к Сано вполоборота, неестественно продолжая создавать видимость слежения за дорогой. Вокруг них — ни души, только бесконечно пролегающие поля, и путь, расчищенный от посторонних машин. Вся глубина его мыслей и идейного содержания сосредоточена на Майки, чем бы Харучие ни занимался и где бы ни находился. Он жил Манджиро. Дышал Манджиро. Готов пожертвовать собой ради Манджиро. Он поливает давно засохшие, мертвые цветы в саду потерянной души с отчаянно слепой надеждой вернуть Сано к осязаемому существованию. Вопрос заключается в том, способен ли босс пустить корни, пробиваясь к свету после давно сброшенных пожухлых листьев. — Остановимся здесь, — небрежно отчеканивает хозяин, не глядя на собеседника своими застывшими чернеющими глазами с отсутствующими ореолами. Санзу неконтролируемо мутит в моменты, когда Манджиро обращается к нему так. Даже отдавая приказы, тон не становится настолько решительным и холодным как в мгновения его неудовлетворённости и откровенного раздражения. Харучие послушно глушит двигатель машины на обочине, мысленно осознавая, что Майки, находясь в таком подвешенном состоянии вдали от города и фоновых людей, может сделать с ним сейчас все, что угодно. И Санзу готов принять любое наказание за каждый подвернувшийся повод, пусть и в непонимании, за какие заслуги на нем отыгрываются. Он с долей наивности радуется, что Сано по-прежнему что-то испытывает: притупленные гнев, раздражение — неважно. Манджиро выходит из автомобиля первым после продолжительного бездействия и гнетущего молчания, и Харучие поспевает следом. Останавливается, выдерживая приличное расстояние, завороженно вглядываясь в осунувшееся безжизненное лицо и каждую заострённую черту, обращённую к бледно-розовому предрассветному небу. Санзу не может оторвать глаз от босса, давно намерено не фокусирующего взор на определённом объекте. В глубине души ему бы хотелось, чтобы Сано смотрел на него так же, как смотрит сейчас на очаровывающий своей необъятностью небосвод. Пустые мечты. В эту же секунду Манджиро переводит немигающий взгляд на своего болезненно зависимого верного пса и раздраженно поджимает губы. — Возьми баклажку из багажника, отмойся как следует. И одежду смени. Выглядишь… мерзко, — Санзу приспособился слышать подобные прямолинейности, проводя бок о бок со своим королем долгие, проходящие сквозь пальцы словно прибрежный песок томительные годы. Ему ничего не остаётся, кроме как рассудительно кивнуть, под натиском напряженного взгляда выуживая пятилитровую бутылку воды из багажного отсека. Занимаясь очищением тела и ладоней от налипшей крови параллельно оборачивается на Манджиро, равнодушно встречающим новый день, повернувшись лицом к блеклому солнцу и его тускло пробивающимися сквозь завесь дерьев лучам. Почти спонтанно движется вперед, обнаруживая под ногами нескошенную траву, покрытую утренней алмазной росой. В голове уже возникает импульсивное решение склониться над ней, прикоснуться к природной влаге пальцами, но Майки быстро останавливает себя, заходя дальше, пробираясь через дебри высоченных колосов, расчищая себе путь обеими руками. Санзу негромко окликает его, но так, чтобы Манджиро точно расслышал. Сано определённо улавливает каждый мимолётный шорох и хруст веток, что уж говорить о чужом вкрадчивом голосе. Но продолжает идти, с безразличием огибая буйные заросли сорняка, ощущая, как ноги мягко щекочут отдающие свежестью травы. Глубоко выдыхает и прикрывает глаза, достигая неизмеримо пролегающих лугов, чувствуя едва нагретые бархатные лучи, пронизывающие тело. Конец июня. Манджиро и не помнил, что уже давно наступил первый месяц лета. По инерции, совсем непроизвольно широко расставляет обе руки в разные стороны, повёрнутый к солнцу лицом. Единственное, что осталось от Майки — человеческий скелет и запрятанная где-то на задворках сознания, хорошо запечатанная коробка с воспоминаниями о былом счастье. Сано словно восседает на груде черепов, олицетворяя предводителя апофеоза войны. Его самая приближенная марионетка не отходит ни на шаг, наблюдая за удивительной картиной искренней заинтересованности короля в окружающем пейзаже. — Майки… — взволнованно протягивает она, держась поодаль, спиной подпирая тонкий ствол раскидистого дерева. Манджиро не оборачивается, долго вглядываясь в проницаемую дымку, застилающую часть простирающихся видов. В момент, когда все-таки на секундочку отрывается от своего дела и удосуживается посмотреть в сторону, губы его еле заметно дёргаются, выражая с трудом объяснимое удовлетворение. Как давно он не заострял внимание на своём подчиненном с такой бесконечной продолжительностью, разглядывая небрежно струящиеся волосы, кончики коих не просушены и зияют естественной влагой, светлую бесформенную футболку на крепко сложенном теле, подвёрнутые чуть выше щиколоток деловые брюки. Санзу давно не выглядел так по-детски невежественно. Разве что в их общие отроческие беззаботные годы. Только эти уродливые шрамы оттеняют все впечатление. Вспоминается многое, приобретая осязаемые формы. Манджиро рефлексирует несвойственно для себя. Образ Харучие и этого чертового бескрайнего поля с аурой блаженного спокойствия смешиваются и выворачивают медленно гниющие останки души Майки наизнанку. — Кто последний добежит до леса, тот дурак, — произносит звонко, почти светло, и Санзу ошарашено смотрит в это моментально изменившееся лицо с приподнятыми уголками губ, пока хозяин не бросается наутёк по лугам в неопределённом направлении, шелестя под ногами сухой соломой. И Харучие ничего не остаётся, кроме как взволнованно бежать за ним, ощущая тяжёлый стук собственного неутомимого сердца и стягивающую лёгкие истому, постепенно разливающуюся по телу. Майки всегда начинал догонялки первым. Но это было в детстве, и совершенно необъяснимо происходит сейчас, так что Санзу уже ничего не понимает, поспевая за королем. В ушах свистит лёгкий утренний ветер. Манджиро балансирует, чтобы пробраться на высокой скорости через редкие заросли колосов, взбудоражено возводя руки к рассветному розоватому небу. Быстро оборачивается на несколько запыхавшегося Харучие, встречаясь с ним короткими взглядами, и выдаёт слабое подобие улыбки. Улыбка. Настолько вымученная и мягкая, почти как на портрете неизвестного, что Санзу плавится под натиском головокружительных ощущений и застопоривается, не в силах бежать следом. Майки удаляется поспешно, растворяясь в пелене тумана, и Харучие на время теряет его из виду, пытаясь нестись, что есть мочи, только бы больше не отходить ни на шаг и осознавать, что хозяин в полной безопасности. Тревожно осматривается по сторонам, не останавливаясь, ощущая собственное сердцебиение, такое громкое и безудержное, его учащенный стук отзывается в горле. Санзу неожиданно обнаруживает, что ему не приходится бежать больше, ведь король мчится обратно, прямо к нему навстречу с распростертыми руками, и Хару не знает даже, что предпринять, поэтому стоит на месте, и прохладное дуновение ветра все еще щекочет кожу. Через мгновение к этому подкрепляется и сбившееся дыхание Сано, бросающемуся к нему на шею и уверенно стискивающего в объятиях. Преисполненный томительным волнением Санзу трясущимися руками усаживает короля на себя и в первую очередь исподлобья вглядывается в его потухшие глаза, мягко прижимаясь носом к взмокшему точеному подбородку. Майки устало усмехается, небрежно проводя тыльной стороной ладони по чужой пылающей щеке, едва осязаемо сминая ее под пальцами, и вкрадчиво проговаривает: — и чего еще я мог ожидать, если даже в детстве ты всегда уступал нам с Кейске? Забавно снова видеть тебя в дураках, Харучие. Лишь при единственном упоминании прошлого и фигурирующих в нем некогда дорогих людей преданный подчиненный вздрагивает, судорожно стараясь удержать худощавое тело Сано, болезненно и крайне отчаянно цепляющегося за его бедра ногами. Запуская руку под тёмную бесформенную футболку, Санзу проходится дрожащими пальцами вдоль по выпирающему позвоночнику и оглаживает тонкую талию, следя за безликой реакцией Манджиро, не предпринимающего попыток осадить за излишнюю настойчивость и решительные прикосновения к телу. Харучие настолько уязвлён и сломлен своим вечным и самым жестоким хозяином, что уже не знает, каково жить, не преследуя сумрачную неуловимую тень, и тень эта в его представлении не чёрная, а темно-синяя, прямо как один из оттенков тёплой летней ночи перед наступлением рассвета. Майки кладёт ладони на его плечи и неотрывно, но не без присущего равнодушия смотрит на смешение бликов в лазурных, словно безоблачное небо, голубых глазах напротив: — ты ведь помнишь, что я сделал однажды, чтобы окончательно привязать к себе, верно? Кивает. Он явственно помнит тот день. Подобное не стирается из памяти даже под вынужденным гипнозом. То, как они отдали друг другу первый поцелуй в тени деревьев на школьном дворе. У Майки никогда не получалось извиняться, и к тому же не сожалел он особо, чтобы раскаиваться в содеянном зверстве. Харучие определено нужно было больше улыбаться, однако в тот момент он плакал. Так протяжно и заунывно, что-то бормоча навзрыд, когда Манджиро наконец отыскал его забитым в углу и обнимающим собственные колени. Санзу тогда до смерти ужаснулся фигуры приближающегося очевидца и только и делал, что отчаянно укрывал от нее лицо, потупив взгляд в пол. Сано медленно опустился к другу детства, переживая, что спугнет ненароком, и одним резким движением убрал чужие руки от заходящейся в рыданиях физиономии, разглядывая последствия своего импульсивного поступка, нахмурив брови. Бесцеремонно провёл большим пальцем по розоватым треугольным шрамам у краешков губ и тут же робко поцеловал в каждый из них. Слёзы в глазах Харучие застыли мгновенно, как и сам Санзу, сидящий в оцепенении, не знающий, что и думать. Манджиро сделал все за двоих, обхватив его за шею и несмело утягивая в опаляющий притязательный поцелуй, через пару мгновений ощущая такой же нерешительный ответ на снисходительное проявление нежности. В тот день Харучие понял окончательно, что Майки оставил свои следы не только на его истерзанном лице, но и в отголосках души. Души мальчика, рано познавшего боль и разочарование. Манджиро тогда целовал его настойчиво и долго, будто целенаправленно отвлекая от разверзшейся дыры в груди друга, и шептал на ухо, обжигая учащенным дыханием, что больше никогда не причинит вреда. Он соврал. И продолжал врать все время, однако Санзу уже давно было плевать будучи верным до гроба, одержимым своими односторонними чувствами, снова и снова вызывая раздражение и получая за это заслуженное наказание. Они лежат на скошенном сене, слепящее летнее солнце оттеняют раскинувшиеся листья деревьев, и события повторяют минувшее мгновение. Манджиро попеременно целует в огрубевшие краешки губ и гладит по волосам, нависая сверху, а Санзу крепко смыкает руки на его худощавой спине и еле сдерживается, чтобы не проронить скупую слезу. Наступил момент, когда между тьмой и светом в обличиях обреченных на вечные страдания юношей стёрлись грани противоположных начал.