Звон черных бусин

Ночь кровавой луны была одной из самых мистических ночей в году, не считая Хэллоуина. Отличие заключалось в том, что кровавая луна восходит только раз за довольно долгий период времени — можно сказать, что раз в столетие, неся с собой опасность от надвигающейся тьмы, которая способна покрыть собой весь сущий свет в подлунном мире, незащищенном от подобного рода явлений. Грань между миром живых и миром духов истончается до размера самой тонкой паутинки, давая возможность всем, кто живет под солнцем и ощущает его тепло на своей коже, связаться с теми, кто неспособен чувствовать ни прохладного ветерка, ни горячих объятий, ни света, прожигающего сквозь закрытые веки. Души, обреченные навечно скитаться во тьме, что пожирает их догорающие остатки, связывает их в тугие тиски терновых ветвей с нанизанными на шипах отголосками прошлых душ, только перешедших за грань. Таща к себе в объятия, не давая возможности высвободиться из непроглядной мглы. Впоследствии форма искажается, являя собой нечто отвратительное, что простому смертному покажется невозможным, ибо такого никто не может сотворить. Но людям свойственно ошибаться — как и забывать, что все их поступки, действия предопределяют дальнейший путь по линии, которая связывает два мира, две грани. Душа искажается, являя собой результат всего того, к чему приложил руку человек — что тот говорил, думал, пока оболочка остается прекрасной и нетронутой ни тьмой, ни мором. Что случится, если войти в контакт с подобной душой? Ночь кровавой луны — это единственный период, когда можно связаться с душами умерших, не прилагая особых усилий. Медиумы всего мира используют данную возможность, ищут нити, по которым они смогли бы связаться с определенным человеком, но все зависит лишь от их навыков, накопленных за жизнь, которую они прожили под солнцем. Опытным медиумам не составит труда провести обряд для связи, используя свои четки и заклинания, которые передавались из поколения в поколение. Толстые гримуары, талмуды, собранные из старых, потрепанных временем листов, сотканных из кожи, содранной с крупнорогатого скота; корешки, сшитые черными прочными нитями или конскими волосами; письмена, узоры и символы, выполненные точечными движениями и написанные не то кровью, не то обычными чернилами, что никак не отпускало — те несли в себе энергетику, которую сможет почувствовать только тот, кто живет между двумя мирами. Все расписано информацией о проверенных практиках, проводимых предками на протяжении веков, которые так же, как и их предшественники, желали почувствовать присутствие тех, кого не должно быть рядом с ними, услышать отголоски усопшего, доносящиеся из чертогов, где правят мертвые. Звон от удара черных бусин из обсидиана прозвучал в тишине, нарушаемой только звуком треска множества свечей, расставленных повсюду — и в центре комнаты, по кругу, начерченному белым мелом по старому покрытию пола, что проели термиты и время. Свечей было действительно много, они разгоняли собой чернь помещения, давая возможность Гермионе разглядеть хоть некоторые очертания. Она долго искала подходящее место, чтобы в ночь кровавой луны пройти грань между светом и тьмой и связаться с теми, кого она потеряла. Ее семью, гонимую из страны, настигла ужасная смерть — по пути на другой конец мира. Англия не принимала людей, обладающих даром общаться с мертвыми, ибо дар этот считался аморальным и греховным — нечто губительное для души. Мать Гермионы была медиумом, как и другие женщины в роду. Они собирали знания, которые потом передавали своим дочерям, а те — своим. И так из поколения в поколение, пока очередь не дошла до Гермионы. Перед тем, как мать Гермионы обвинили якобы в ведьмовстве и сожгли на костре, а отца, пытающегося спасти жену и дочь, повесили, обвинив того в пособничестве, Джин Грейнджер передала дочери гримуар и книгу, в которых было подробно исписано, как устроен мир мертвых и как стать мостом между двумя реальностями. Все это время сама Гермиона использовала свои силы в малом количестве, не позволяя всей энергии уйти из молодого тела и не давая потеряться в чертогах своего разума. Начинала она с мелких душ, призывала духов листьев или камней, затем перешла на мелких животных и птиц, постепенно оттачивая навыки, пока не решилась на призыв полноценной человеческой души. Пять раз у Гермионы получалось воззвать к душе умершего без последствий, что несказанно будоражило девичье сердце и толкало на мысль, что она готова сотворить что-то большее — к примеру, призвать тех, кто умер страшной насильственной смертью. Сегодня, в ночь кровавой луны, Гермиона воззвала к своим родителям. Сидя на полу в окружении свечей в старом особняке, где по местным легендам проходили обряды, пугающие своей жестокостью и бесчеловечностью, Гермиона знала, что здесь грань особо тонка — она почувствовала это еще тогда, когда приблизилась к дому впервые. Медиумы прекрасно чувствуют плохую энергетику, заставляющую их органы сжиматься и ударяющую по сознанию тяжелым молотом. То же ощутила и Гермиона, когда перешла порог особняка, который разрушался на глазах от неконтролируемой природы. Представьте, что вы находитесь на кладбище ночью и за вами кто-то наблюдает — именно так было в этом доме. Пока Гермиона готовила место для обряда, расставляла свечи, кто-то словно сверлил ее затылок. Но она не придавала этому значения, единственное, что она хотела, — это связаться с родителями. Свет от свечей становился все тусклее по мере того, как Гермиона, перебирая четки, читала молитву и вставляла в текст имена родителей. На последних словах ее голос достиг крещендо, связки напрягались от громкого произношения определенных фраз. Сто восемь черных бусин звенели в правой руке, что находилась навесу над книгой. — Я взываю к душам умерших: если вы слышите мои четки, если видите их сияние, придите ко мне! Я взываю к Вам, я призываю Джин Грейнджер и Джона Грейнджера. Придите на мой голос, придите на свет. Восстаньте и отыщите дорогу из своего мира в мой! Пусть мой голос ведет Вас, переступите порог! Огонь свечей трепетал от ветерка, поднявшегося в помещении, словно кто-то открыл окна настежь. Внезапно свечи померкли — все до единой, и тишина оглушила. Мертвая тишина. Это все, что было. Открыв глаза, Гермиона поняла, что что-то пошло не так, так не должно было быть. «Почему я ничего не слышу? Почему никого нет? Никто не пришел». Досада разъедала сердце — как яд. Боль от неудачи ударила в самую душу, лишая последнего кусочка света, надежды, что теплилась в Гермионе. Тиски отчаяния, неверия, злобы, ненависти к самой себе и к судьбе переполняли все существо — то взвыло. Столько лет подготовки к этому моменту, столько усилий, практики — все полетело к черту и сгорело в адском пламени. Неудача была самой что ни на есть ужасной, болезненной. Другого шанса не предвидится. Следующая кровавая луна взойдёт, когда тело Гермионы уже будут пожирать черви в могиле на глубине двух метров. Все потеряно. Неизвестно, сколько времени прошло, как застывшая на коленях Гермиона начала собирать вещи. Стирая круг туфлями, чтобы местным было не падко сотворить чего, и перебирая в руках сто восемь бусин своих собственных четок, Гермиона размышляла о том, что же могло пойти не так. Молитва правильная, все аспекты ритуала были учтены. Так почему же нет? Собирать множество — почти пять дюжин — свечей уже не было сил, так что Гермиона забрала только книгу и сумку, в которой принесла сюда все необходимое. Она покидала дом, не оборачиваясь, идя спешным шагом по тропе, ведущей к выходу из территории. Одна свеча горела черным пламенем.

***

Не видел свет уже сколько столетий? Я сбился со счета. Такое ненужное занятие, как считать столетия, прозябая в мире мертвых, я бросил еще на первом десятилетии. Заточение в том мире было подобно нахождению в тюрьме, где сотни, тысячи, миллионы таких же, как ты. Сперва ты ощущаешь, как тебя кидают в эту пучину, словно со скалы в пропасть, в которой обитают монстры в обличье людей, готовые сожрать тебя. Но потом ты становишься таким же, как они, — бесцельной тенью, энергией, которой уготовано проживать в мире мертвых до скончания времен и пытаться урвать чье-то тело с той стороны завесы. Я уже забыл, кем был до того, как искажение достигло — и я стал тем, кем был внутри своей прогнившей черной души. Не буду отрицать этого: еще будучи живым, я совершил много зла, но это было во благо. Я убивал сотни и тысячи людей — мужчин, женщин и детей. Всех, кто стоял у меня на пути к достижению власти. Их крики. Я все еще слышу их предсмертные крики. Мне кажется, я видел их здесь… Или нет, не знаю, мне все равно. Невозможно получить власть, не испачкавшись по локоть в крови. А это того стоило: я стал править всеми, я стал тем, кого боялись, чье имя боялись произносить. Были и те, кто боготворил меня — меня любили, уважали, мои приказы были беспрекословными. Лучшие мужчины были в моей армии, становились воинами, достойными меня. А женщины были у моих ног — плененные внешностью, властью и богатством. Это были лучшие времена, пока кто-то не призвал заклинателя. Он пришел с востока и имел облик буддийского монаха. Мне стоило обратить на него внимание, ибо, ослепленный своей же гордыней, я подпустил врага к себе слишком близко. Приказ состоял в том, чтобы начертать мне судьбу, умалить перед богами, чтобы те благословили меня и не дали пасть от рук смерти — в острых когтях старости и немощности. Монах читал заклинание. Но чем дальше он заходил, тем дурнее мне становилось — пока не почувствовал, как теряю себя, свое тело, разум. Перед самым падением в бездну я услышал последние аккорды молитвы и сумел разобрать последние слова: «Во тьме — дали». Тут она везде: этот мир не имеет ни конца, ни края, заполненный душами умерших, оскверненных. Ни солнца, ни ветра — ничего, только крики и завывание призраков. Все это пожирало меня, пока я терял свой прежний облик — в конечном итоге стал тем, кем боялся стать. Моя кожа обрела оттенок белого гранита, из которого строили мой замок. На голове не было ни единого волоска, а конечности исхудали и удлинились настолько, что стали похожи на змей. Но все же я был властен, даже здесь мертвые сторонились, расступаясь передо мной. Я слышал шепот, разносившийся по пустынным далям, они вторили — Волмаро, Волан-де-Морт. Будто несуществующий ветер разносил голоса, не давая забыть новое имя и заставляя забыть старое. И среди всех этих шепотков можно было услышать тихое песнопение молитвы, мольбы прийти в мир живых. Мертвые обратили свои взоры вверх — это их надежда освободиться от оков отчаяния и кошмара, что царят здесь. Делая шаг на голос — отчетливо женский, — я иду вперед, наступая на головы остальных пропащих. Я должен освободиться, должен вернуться, чтобы обрести власть над живыми, дать им прочувствовать то, что чувствовал сам. Завеса закрылась, как только перешел порог. Волан-де-Морт в мире живых.

***

Прошел месяц с тех пор, как Гермиона провела сеанс связи с миром духов, но сожаление, которое еще тогда закралось в самую глубь сердца, все еще причиняло боль. В ту ночь и весь последующий день ее слезы, накопленные воспоминаниями о родителях, обжигали кожу, текли по щекам, подбородку, оставляя соленую дорожку. Когда слез не осталось, Гермиона, словно в припадке, в расстройстве ума, начала звать свою семью — никто не откликнулся. Круговорот жизни продолжался, заставлял Гермиону встряхивать свои чувства и себя, чтобы сделать хоть что-то повседневное. Из-за этой апатии, накрывшей ее с головой, она словно была слепа ко всему, что находилось вне ее мыслей и чертогов разума. Идя по улицам города, она не слышала, как крестьяне шепчутся о пропажах людей. Для Гермионы голоса сливались в какофонию звуков и мешали — как назойливая муха, пролетающая возле уха. Разговаривая с торговцами за прилавками, она не замечала взгляда черных, словно ночь, обсидиановых глаз, что на свету приобретали ярко-красный оттенок. Эти глаза следили за ней, с утра до ночи, следуя по пятам, как хищник — за добычей. Гермиона не подозревала ни о преследователе, ни об ужасах, что творятся в городе по ночам. Не знала, как орали дети, задерживавшиеся на улице допоздна и так и не дошедшие до своих домов; как тихая мольба о пощаде исходит из уст мужчин, которые из-за своего нетрезвого состояния неспособны были даже встать с земли, придавленные тяжелой ногой. Гермиона не знала о том, что теперь в местной церкви молятся не о хорошем урожае и процветании города, а том, чтобы Бог уберег всех жителей от демона. Именно демона.

***

Высвободившись из одной тюрьмы, попал в другую, созданную простым медиумом, который в силу своей неопытности открыл двери в мир живых для всех, кто живет в ином мире, и так и не закрыл. Выйдя, наконец, из плена, я закрыл врата за собой. Это только мой шанс, только я должен был выйти. И это только мой медиум. Сам того не понимая, я привязался к ней, следовал за ней тенью, подбираясь все ближе и ближе, пока не оказался достаточно близко, чтобы завладеть ею. Ею хотелось обладать, столь молодой ум в столь красивом обличье тяготил мои думы и чресла, которые за столько столетий — или даже тысячелетий — позабыли о том, как же прекрасны женские тела. Приняв облик человека, который по иронии соответствовал прежнему, не составило труда влиться в поток жизни небольшого города. Никто и не заметил новоприбывшего в их прогнившем обществе. Люди со временем изжили себя и напоминали зажравшихся свиней. Жажда крови, дремлющая веками в самых глубоких закромах, сполна отыграется за все годы заточения. Я уже начал — с детей, никому ненужных людей, которые прозябали свои жизни за выпивкой, валяясь на земле. И ни на минуту не забывал о милом медиуме, что из-за своего провала провалился в зыбучие пески отчаяния. Я направлю тебе по верному пути, моя девочка. Однажды столкнувшись с ней, уже собирался познакомиться, представ под именем Тома Реддла, но Гермиона так быстро ушла, что я не успел сказать и слова. Я узнал ее имя из ее же мыслей. У медиума остались лишь крошки от стены, которую она ставила, чтобы огородить мысли и разум от непрошеных гостей. Пора предстать перед ней во всей красе.

***

Гермиона сидела у себя в комнате и читала молитву, которую она выучила из книги, написанной каким-то японским шаманом. Ее мать научила ее некоторым японским кандзи, остальное пришлось доучивать, беря книги из местной библиотеки. Меж пальцев она перебирала черные обсидиановые бусины, считая каждую по отдельности — все сто восемь, и так по кругу раз десять; уже сбилась со счета. В этих четках Гермиона находила успокоение, они словно привязывали ее к настоящему — держали, словно брошенный в море якорь, от падения в бездну. Четки для медиума были самым важным атрибутом, без чего те теряли концентрацию, начинали паниковать, если не ощущали гладкость бусин пальцами. Бусины были проводниками для душ, они шли на свет и звон и переходили в этот мир, являя свой образ перед смертными, которыми они тоже когда-то были. Прекращая молитву и расстилая постель, Гермиона услышала, как за окном начало шуршать — ветра не было. Что-то повлекло ее к окну, оно тянуло за ноги и руки — словно кукловод управлял своими игрушками во время показа сценки для детей. Выглянув на улицу, она ничего не увидела, только полная луна освещала тропинку, ведущую от домика к лесу. Внутреннее предчувствие дремало, поэтому Грейнджер просто закрыла окно — наступила звенящая и устрашающая тишина. Подходя к кровати, она не видела того, что происходило за спиной. Не видела, как к ней приближаются, как тянется бледная рука к тонкой шее. Секунда. Фигура прижимается к ней со спины, беря в плен девичьи руки. И тихий мужской шепот прозвучал как рев демона из преисподней. — Я здесь.