Аллюр

Вот она, любовь, какая — Серый бьет в о л к Олегу на ребре ладони. Ну, как бьет — ебашит иголкой и чернилами из ручки, кровь выступает и смешивается с синеватой краской мгновенно, но Волков и бровью не ведет — да похуй, это разве боль? Боль — это когда с ноги в живот, или вот — бедро распороть об забор. Лезли на элку через пути, руки обмерзли, начало февраля — нахуй вообще нужны эти заборы? Разумовский быстрее и вертлявее, ногу перебрасывает через-, будто коня седлает каждый день. Олега это движение никак не отпускает, думает только об этой сережиной растяжке — и застревает потертыми джинсами прямо на пиках. Последний вагон вот-вот захлопнет двери, хули делать — придется рвать. Боль приходит уже внутри — Олег сидит, развалившись у окна, пока Разумовский вдруг не распахивает глаза — откуда кровь?! Нихуя себе под ним лужа. От постепенного тепла приходит судорога, нога в мясо — джинсы на выброс, и это единственное, о чем Волков реально жалеет, надо будет на уделке спиздить. Уделка Серого с некоторых пор не устраивает — он хочет какие-то странные вещи, да и весь становится странным. Неловкость и неуклюжесть детства из него уходят, и теперь вот — любуйтесь им. Олег себя на фоне рыжих локонов чувствует чмом, что в общем-то так и есть — еще и ссадины не проходят. У Серого ссадины свои, длинные и аккуратно спрятанные — в сгибе локтя, в сведенных бедрах, и еще вот — прямо между острыми тазобедренными — эта новая грань Разумовскому особенно нравится, почти харакири. Иголку для Олега найти нетрудно — в аккуратно собранном пенале и не такое есть. На барахолке Волков косится с опаской — смотрит, как Серый с дедом торгуется за набор лезвий. — Нахера? — Карандаши точить, — Серый идет, присвистывая. — А ножик че? Волков ему такой классный задарил — нашел в подсобке, пока убирал там с Антоном, бартер каждую осень с завхозом Колей вот уже три года — сиги за рабочие руки. Но Серый только продолжает ухмыляться: — Ножик классный, Олег. Твой ножик для другого, Олег — добавляет мысленно. Солнце почти село, и в широкое окно падика бьет пустоватый свет, почти сожранный сумерками. От окна дует, зато ногам тепло — все лучше, чем ебашить Оболонь на стадике до переохлаждения. Пустая литрашка валяется у Олега в ногах — это вообще-то выигрыш. С картами Олегу везет — ободрал дурачков. И без них початую бутылку растянули аж на два дня — насладиться моментом. — Больно? — Серый вдруг отрывается от своего занятия. — Ваще нет, — на самом деле пальцы у Волкова уже онемели, но он этого не чувствует из-за горячей ладони Серого, который держит крепко под запястьем. Этажом выше раздаются звуки открывающейся двери. — Надеюсь, не батя твоей, — Серый хочет что-то мерзкое сказать, но сдерживается, — этой. Волков только закатывает глаза. Эта — это Аня. Аня Олегу сказала код от домофона — по близкой дружбе, конечно же — добавляет Разумовский в своей голове, пока Олег хвастается достижением — а че? теперь хоть можно не мерзнуть. Ане шестнадцать, и у Ани отец обещает Олегу его бутылку в жопу затолкать, когда поднимается однажды мимо них по лестнице. Тогда вообще тупо блейзер был, даже апельсином пах, че приебался? Аня поднимается следом, не здороваясь, но Серый замечает, как она оборачивается, почти уходя на четвертый — Олегу улыбается. Фу, блять. — Че ты до нее доебался? Нормальная она. После такого заявления Разумовский о ней ничего больше не говорит. Во дворе за детдомом, как его называют свои — обкомовском колодце, бывают разные девчонки. Домашние приходят посидеть на турниках или тошниловке — повыебываться собой, это типа такое развлечение — подцепи себе блохастую псину, чтобы она тебе носила палки. Вот Олег из таких лохов. Аню спасает по-геройски — у него же, блять, шило в жопе, «обостренное чувство справедливости». Особенно к девчонкам — этого Серый никогда не понимал, ему Морозова один раз плечо циркулем пробила — нихера себе, слабый пол. Заступается, короче, за эту белобрысую, когда Гера начинает ее по коленям в шерстяных колготках лапать. Эти колготки Серого тоже бесят ужасно — знала, куда шла. В общем, так и начинается, теперь из недели в неделю что-то отстойное происходит из-за этой Ани. Свежак на руке начинает саднить на морозе — это от перепада температуры — важно хмыкает Разумовский — сосуды, все такое. Результатом Олег доволен — круто смотрится. Пацаны в комнате одобряют — к Серому теперь очередь из желающих, но хуй-то там — полученным положением мастера Разумовский пользуется сразу же — ты, Галач, сразу нахуй. Это за распоротый свитер в декабре. — Бля, да ты гонишь? — Галач так поражен, как будто — да это ж ваще в другой жизни было, Серый. Олег тоже косится удивленно — в какой-то момент Разумовский так оборзел, что это Олег себя рядом с ним начал чувствовать под защитой, а не наоборот, как когда-то было. — Эти орки просто доросли до понимания, что теперь все решают мозги, — Серый курит на стадионе в затяг, сегодня по-королевски — не одну на двоих, а каждому по целой. Это Разумовскому оплата пришла за проданные домашки, которые были на каникулы. Олегу не нравится все это — вот это новое. Он смотрит недолго, как Серый прихватывает фильтр тонкими потрескавшимися губами, а затем падает в глубину собственных мыслей, не замечая, как тлеет в руке драгоценная сига. Одну на двоих прикольнее было. Как-то душевнее. Мозги теперь все решают — эта самодовольная интонация Олега подводит к ужасным выводам — то есть он теперь вроде как и не нужен? У него мозгов точно недостаточно, чтобы хоть как-то Разумовскому полезным быть. — Прям все? Волков понимает, что с ответом опоздал, потому что Серый поворачивается удивленно — у него волосы красиво замерзли легким инеем, и краснющие пальцы. — Что все? — Да уже ниче, — Олег тянется к чужой ладони, — давай руку. Разумовский тушит, дает — это просто детская привычка, но отучить себя Серый никак не может — нравится Олега касаться. Эта мысль нет-нет да и проскальзывает порой — хотя тут все ясно, кого еще Серому трогать? А тело, оно же… ну, оно же хочет рядом что-то теплое. Волковские руки почти всегда теплые, а плечи крепкие — можно иногда прикорнуть, как раньше. Что за мифическое «раньше» Серый постоянно вспоминает, он и сам не знает — но со временем все меняется, и естественные вещи начинают казаться странными, отмершими — вот, например, нельзя больше с Олегом спать. Формально это всегда было нельзя, но в девять, когда страшно, грустно и ужасно холодно — можно. Полежать под одним одеялом, тихо-тихо прокравшись посреди ночи. Теперь же все — даже сидеть вечером на одной кровати странно, колени обязательно столкнутся — и будет совсем неловко. Раньше еще локти, и вообще плечи, но это еще до-. До того, как Разумовский открыл для себя тайну, о которой Олег знать не должен. С тех пор кофты и свитера подлиннее — и разодранный Галачем рукав Серый реально запомнил. Но здесь — в одиночестве и холоде стадиона — все еще остается маленькая радость — подержаться за руки, совсем не зная, что это значит. Серый понимает, что это все значит, когда видит, как Аня держит Олега за руку — рассказывает всякую херню, то есть в прямом смысле — хиромантию. Ага, типа повод нашла. А потом начинается — ого, у тебя такая большая ладонь, смотри — пытается их руки совместить как пазлы, Олег только улыбается — и хуй поймешь по его этой улыбке хоть что-то. О себе же Разумовский понимает все — ты, блять, доигрался в держания за руки, твой мозг убежден, что это вот так же было, как у них сейчас — про «понравиться» было. — А че ты такой молчаливый всегда? Девчонка рядом с Серым тоже сидела молча минут пять, пока ее подружки наперебой Олегу и Никите предсказывали судьбу. — А вы че всегда такие беспонтовые? Но это ее, кажется, не отпугнуло, да и вообще — не обидело. — Классные у тебя волосы. Серый посмотрел на нее наконец-то целиком, повернувшись, а то пялился на ее белые варежки. Может, надо просто попробовать — стать как Олег? и вообще как они все? Просто держать девчонок за руки, дарить валентинки, пиздить им жвачки с газировками, сосаться в подъездах. — Спасибо. Больше как-то не вышло. Ну че — Разумовский вытащил из кармана зажигалку, прокручивая колесико просто так — все, что смог — сделал. Она посидела рядом недолго и ушла, как и все. Серый успокаивал себя мысленно, что это просто не для него — для него что-то другое, чего он еще не нашел. В душе вечером Разумовский проскальзывает как всегда мимо — жмет к себе полотенце. Олег не хочет пялиться, но само выходит — пробегает взглядом по худой спине, узким ягодицам. Хер поймешь, с чего вдруг Серый стал такой, всего теперь стеснялся. Раньше голые ходили друг перед другом — и ничего. И вообще — они тут все почти одинаковые. Серый стоял под водой, пока не перестало кровоточить — а когда перестало, разогнал еще немного, как когда из вены сдавали два года назад — кулак сжимал до последнего, пока не начало неметь прямо на сгибе запястья, у самой ладони. До утра затянется в ровный, красный по краям шрам. Утром на алгебре Олег толкает плечом, шепчет на ухо еще немного хриплым голосом: — У меня есть одна идея. Серый только смотрит вопросительно, бросая взгляды на доску — не хочется что-то упустить. — Ща, — Волков вдруг улыбается заговорщицки, пишет и двигает тетрадь — на полях карандашом: лис. Серый молчит, чувствуя, как покалывает в ребрах. — Любовь и смерть. — Олег поворачивает зажившую ладонь с «волком» ребром. — Хочу рядом — вот здесь. Круто?