Вита и Нарцисс

      «Всё в мире живое, дышит и вбирает вкусы чувств и образы мыслей. Любовь и радость кормят природу, дают силы цвести, оберегая от изменчивого нрава богов. Войны и страдания же напротив умерщвляют леса, обнажая горы, будят вулканы, дожди и наводнения.       В бессмысленных блесках взметающихся мечей беснуется дикая ярость, губительная жажда крови, желание окропить металл чьей-то жизнью. В пылу безумного сражения вспыхивала земля, горела вода, а сухая трава служила усыпальницей для мёртвых воинов. Мир впитывал их боль. Там, под плодородным слоем, зрели гнев и злоба, отчаяние, перерождались они в горячую кровь сердца Земли.       Вода принимала всех, ловила голоса и звуки, храня их в памяти надёжно. Она помнила и глаза, которые пытались найти ответы внутри собственного отражения. Но то всего лишь немой мираж, блик света, не более. Тихим наблюдателем была она, смотря на всё с тёмного речного дна.       Люди не всегда топтали леса своими охотами и не всегда воевали, даже были времена, когда они не вторили Бахусу. Просто потому, что их не было вовсе тогда. В то время Эллада, окружавшая Олимп, была прекрасным садом, где правила только Мира.       Вскоре же олимпийцы бросили зерно человеческой жизни в плодородную почву. Но прежде, чем проросли людские жилы, Мир сотворила своих детей, что были подобны воде. Множество их бродило по свету, запечатляя краски и богатства цветов и неба, голоса птиц и плеск рыбьего хвоста.       Нарекла Мира своих детей Витами. Когда пришло время появиться и людям, то виты стали приглядывать и за ними тоже, заботясь о юных созданиях. Человек рос, научился укрываться от гроз, спасаться от голода и опасных ветров. Росли и потребности, амбиции, порождая в сердцах жадность. Люди, окрепнув, стали бороться друг с другом.       Нежные дети стали чахнуть, питаемые лишь жгучей ненавистью, что ядом жгла их внутренности. Они умирали один за другим, оставляя на земле лишь медные пустые монеты. Однажды один из витов, Мотус, научился отражать чувства людей, не вбирая их в себя. Обучил он этому таланту своих братьев и сестёр, простые огоньки перестали гаснуть. Безликие лица приобрели цвет…»       На площади слепой рапсод распевал миф, аккомпанируя себе на лире. Хриплый голос рассыпался в повседневной суете, практически не касаясь ушей своих слушателей.       Нарцисс сидел в тени оливкового дерева и слушал рапсода, убаюкиваемый странной сказкой. Чаще всего бродячие певцы пели одни и те же истории, будто их голоса эхом вторили друг другу. Мифы этого слепца никогда не повторялись, казалось, во всей Элладе не сыщется ни одной такой же истории. Он любил перед охотой слушать его рассказы, стараясь запомнить их все.       Парень считал их недооценёнными, люди упускали правду, которую рапсод давал в дар. Правда и сам Нарцисс не понимал скрытого смысла, но всё равно старательно нацарапывал на глиняных дощечках всё, что помнил.       Рапсод кончил свою историю и как всегда прикрепил к поясу лиру и пропал в толпе. Теперь эта тень казалась ему слишком пустой.       Нарцисс посмотрел на небо, следя за направлением солнца. Пора было отправляться на охоту за пугливыми оленями, их шкуры неплохо оценивали местные торговцы.       Как только белые линии колонн отступали, сразу начинался невысокий оливковый лес. В нём гасли все звуки и не было духа людей. Охотники считали его слишком опасным, полным диких кабанов и незаметных крутых оврагов, Нарциссу же не было дела до опасностей, ведь он любимец самой Фортуны. Как известно, Фортуна любит глупцов.       Вдруг послышался слева шорох, охотник встал по ветру, притаился и приготовил стрелы, натягивая тетиву. Незаметно выглянув из укрытия, Нарцисс увидел целое стадо на небольшом лугу. Если ломанутся сразу, то не развернутся и покалечат друг друга, прибавив добычи охотнику.       На вдохе прицелиться, на выдохе тетиву отпустить. Он удачно попал прямо в глаз, не понадобится лишняя стрела. Все олени встрепенулись и начали безумно разбегаться, двое, как и думал Нарцисс, зацепились рогами о дерево. Две стрелы меж рёбер. Четвёртая в ногу нерасторопной оленихи.       Оставшиеся олени разбежались кто куда, и на поляне лежали лишь четыре добычи Нарцисса. Он подошёл к каждому, осмотрел цельность шкур, вынул стрелы. Две обломались, на двух затупился наконечник. Он достал нож из-за пояса и освежевал их тела.       Закончив, он захотел пить. Глубоко вслушиваясь в лес, он понял, что вокруг никого нет, так что можно ненадолго оставить шкуры тут. Он помнил, недалеко была река.       Нарцисс пробирался сквозь вечнозелёные кусты, когда ощутил чьё-то присутствие.       — Кто здесь?       — Здесь…       — Покажись, кто бы ты ни был.       — Был…       На секунду он замолчал, и голос теперь тоже не говорил. Звук шёл из-за ствола, незаметно он стал красться и зашёл сзади незнакомца. Незнакомки.       Почти просвечивающая тонкая нимфа стояла к нему спиной, пытаясь увидеть его у реки. Эхо. Он знал её грустную историю, ещё одна жертва своеволия олимпийцев. Он отказывался звать их богами. Для него был лишь один бог — и это Мир.       Нарцисс аккуратно коснулся плеча нимфы, чтобы не напугать её, но она всё равно вздрогнула и резко обернулась. В её глазах был страх и стыд.       — Ты умеешь писать?       Она не стала повторять, лишь кивнула.       — Тогда напиши на песке, что же ты хотела от меня.       Она взяла серыми пальцами лежащий подле сук:       «Моё проклятье снимет лишь знак истинной любви, и я полюбила тебя, о чудесный юноша».       Нарцисс прочитал корявые буквы на песке и с грустью взглянул в пустые глаза Эхо. Он взял её за руки, погладил запястье и спросил:       — Что тебе во мне нравится, нимфа?       Она опустила глаза вниз, взяла ветку вновь и написала:       «Твои правильные черты, твои живые глаза, твой правильный профиль. Я полюбила, как только увидела тебя».       Нарцисс захотел стереть отвратительные слова.       — Ты же понимаешь, что я человек, а не мраморная статуя, моё лицо не я сам, лишь та иллюзия, что ты видишь.       Эхо не поняла его слов, потянула тонкие руки, попыталась прильнуть к любимому сердцу, но Нарцисс удержал её за плечи, не дав ей это сделать.       — Прости, несчастная нимфа, но я не люблю тебя, и ты не любишь меня. Лишь моё лицо. Ты бы так же смогла полюбить и моё отражение, увидь его раньше меня самого?       Он обнял её, нежно гладя по волосам. Слёзы, немые слёзы по щекам, не закричать. Нарцисс заглянул в её глаза, там была не пустота.       Вновь нимфа написала:       «Мне жаль тебя, юноша, ты никогда не ощущал настоящей любви. Прости меня за мою глупую влюбчивость в зеркала. Никто не относился ко мне с таким пониманием. Спасибо тебе».       Эхо достала из складок своей тоги серебряный колокольчик. Она вложила его в руку человеку.       — Меня зовут Нарцисс.       — Нарцисс…       Эхо растворилось в речном тумане.       Юноша дотронулся до плотной вуали пальцами, и она истаяла прочь под его теплом.       Будто морок навели и встречи с нимфой не было, словно сон. Странный лес, определённо, странный, как и странный дым.       Звук реки вывел его из забытья. Жажда скребла горло сухостью. На берегу журчала вода, не тревожа ни листочка травы или низко склонившегося дерева. Спокойная и тихая.       Он наклонился к ней, чтобы потревожить гладь, но замер, увидев отражение. На том берегу была девушка, набиравшая воды в кувшин. Она смотрела на него, словно на наискучнейшую муху. Нарцисс же бегал глазами от лица к отражению и обратно.       В реке у девушки не было лица. Зеркало.       Как в легенде.       Вода в его ладонях уходила обратно в реку. Он отполз от неё, каменея от ужаса. Встав, он побежал со всех сил обратно к поляне.       На лугу четыре развороченных тела оленей. Шкуры были испорчены. ***       Нарцисс беспокойно спал под сенью оливы. Снилась ему звонкая пропасть, полная зеркал, а в зеркалах везде он, только он и никто больше. Юноша падал и падал в пропасть без дна и неба, словно вращался в петле бесконечности.       Солнце нежно поцеловало его в нос, и он очнулся от кошмара. Сердце внутри заполошно колотилось, а на лбу была испарина. В последнее время он совершенно не мог спокойно спать, всё время только этот ужасный повторяющийся кошмар. Поэтому сна он в последнее время избегал, но иногда его силы воли не хватало, и на несколько часов он отключался, падал в забытье.       Нарцисс практически поселился на площади, ожидая, когда слепой рапсод вернётся сюда и объяснит ему то, что видели глаза. Но рапсод так и не появлялся, будто он пропал, или его не существовало вовсе. У кого бы из эллин он не спросил о странствующем певце, все говорили, что никогда не видели здесь никого, кто бы подходил под описание юноши.       Совсем отчаявшись в поисках, он решил забыть, просто выкинуть из головы. Блик солнца, мираж, иллюзия. Он просто немного устал, вот и его сознание играет с ним эту глупую шутку. Нарцисс вновь ловил дичь и продавал шкуры и иногда мясо. Так и продолжал свою обычную работу.       Ближе к осени спрос на мех упал, а вот лишние руки нужны были для сбора урожая. Нарцисс стал помогать собирать дикие оливы в лесу.       Он и ещё пара загорелых юнцов наполняли корзины, не замечая, как солнце близится к закату. Решив, что достаточно поработали сегодня, юноши собрались возвращаться. Нарцисса одолевала жажда.       Он оставил корзину у пруда и окунул голову в тихую чистую речку. Он пил жадно, выпивая глотки не жуя. Умыв лицо и смочив горло, Нарцисс сел на камень, чтобы отдохнуть. В воде отражалось его прекрасное лицо. Так и хотелось стереть отражение рябью, ударить кулаком. В Элладе воспеваются лишь красота и изящество, гуляние и празднество. Нет здесь ничего человеческого.       В реке опять красивое лицо с отвратительной улыбкой, Нарцисс терпеть не мог свою внешность, которая влюбляла в себя множество женщин и даже мужчин. Они смотрели на его прямой нос, большие глаза, на красивый изгиб губ, очаровывались, юноша не понимал чему.       Нарцисс не считал себя красивым, он не считал красивым никого, просто смотря на него. Характер его был таков, что он не отделял нрав человека от его лика. Какими бы не были черты самодура, лжеца или эгоиста, они всегда будут для него уродливы. Всё дело было в глазах. Глаза — зеркало человека.       Звук шагов привлёк его. Рядом с ним строгого вида дева наполняла кувшин. Лицо было совершенно другим, но это была та самая иллюзия. Глаза медленно скользнули к отражению в реке: лик был поглощён белой пустотой. Былой страх неизвестного чуть не сковал его вновь, но, глубоко вдохнув её запах, Нарцисс привёл себя в чувства. Нельзя убегать сейчас, это неправильно.       Она не смотрела на него, но было видно, взгляд заметила. Продолжала игнорировать надоедливую муху.       — Здравствуй, юная дева. Прошу простить, что в прошлую нашу встречу повёл себя недостойно и сбежал.       Она замерла, будто неживая, нарисованная, совсем недвижимо её молчание. Дева поставила кувшин на умытый песок, села рядом на камень. Теперь она не отражалась в воде вовсе. Она медленно подняла голову и заглянула в глаза юноше, словно знала его давно, но была им недовольна.       — Вы способны говорить?       Глупый вопрос сам вылетел из его рта.       Она посмотрела на него как на глупого ребёнка, что бы ни сказал Нарцисс, её лицо выражало недовольство.       — Я умею говорить.       — Могу я узнать ваше имя?       В тишине занимался шёпот сверчков, тёплый летний вечер укрывал их приятной прохладой. В тишине полной природы утонул последний луч солнца. Вечер.       — Вита.       Не бывает таких совпадений, как и не бывает правды в словах рапсодов. Все знают, что образы в их сказах лишь истины, обличённые в красивые наряды для красоты. Простота обычных дней никого не привлекает, лишь жестокие дуэли, золотые доспехи, удивительные нимфы да несуразные олимпийцы.       Он подбирал слова, горохом рассыпавшиеся на языке, но никак не мог сложить достойный Виты вопрос.       — Простите мне мою несуразность, но вы из того древнего рода тех вит или…       Она холодными пальцами прикрыла нерадивые уста.       — Ты прав, я действительно из тех, кто жил здесь до вас. Старый рапсод растрепал?       Серые глаза прозрачны, глядели сквозь воду, наблюдая за мальками. Тёмные волосы собраны в высокую причёску и совершенно не отличимые от сотни других, вся её простая красота была скроена так, чтобы её не запомнили, не заметили. Рядом с ней было спокойно и на душе тепло.       В оливковом лесу поселилась опасная ночная тишина, прячущая под своим крылом ночных детей. Луна не видела их. Река почернела, напоминая бесконечное дно из кошмаров. Пора было уходить.       — Вита, могу ли я вам чем-то помочь? Сейчас опасно.       Она скривила губы, отвела взгляд и нежно погладила по волосам, словно ребёнка. Нарцисс никогда не чувствовал себя настолько глупым.       — Ты не можешь мне помочь и не должен был видеть меня. Надеюсь, река Аэтер никогда больше не сведёт наши ноги вновь.       Когда мрак съел фигуру Виты, Нарцисс надеялся, что эти слова никогда не упадут в реку Аэтернус. ***       Оливковый сезон был в самом своём пике, он много времени проводил в том лесу, но каждый раз в разных его местах. Где бы ни был юноша, он всегда слышал, как река зовёт его обратно. Ничто не могло заглушить её голос, ведь будто сам Мир шептался с ним, посчитав достойным.       После каждого дня сбора плодов оливкового дерева он неизменно шёл испить воды, всегда, ровно когда последний луч скрывался в кронах, из леса выходила она, и каждый раз как громом поражённая. Только на секунду она давала видеть свои эмоции, будто не верила, что слова её не коснулись воды, унёс их ветер в те края, где заканчивался диск земли и буйствовало Бесконечное море.       Порой их разделяла вода, и она торопливо набирала глиняный кувшин, стараясь справиться с поручением и скрыться с глаз надоедливого Нарцисса. Юноша назло Вите переплывал рыбой реку и садился рядом.       В их встречи он старался не задавать много вопросов, боясь быть бестактным. Чаще всего они просто слушали лес, сидя на мокрых камнях. Иногда, когда у Виты играла мягкая улыбка на губах, она рассказывала редкие истории о своих братьях и сёстрах.       Оказалось, что не все из вит такие строгие, как его, они будто те же люди, только лучше.       Как-то перед рассветом луны он спросил:       — Чем мы отличаемся? Я имею в виду помимо ваших чистых лиц, — он отказывался называть их «пустыми», — и способностей глубже чувствовать окружающий мир?       В последнее время Вита сняла иллюзию и ходила с прозрачным лицом. Почему-то Нарциссу так даже больше нравилось, так он видел всю Виту. Сколько бы ни узнавал её, она оставалась прекрасной.       — Вы тоже чувствуете эмоции, но они для нас словно вода, чистая вода делает нас сильнее, яд же убивает.       Она замолчала и задумчиво кидала в Аэтер камешки.       — Почему мы так похожи, но настолько разные?       Нарцисс взял тонкую руку в свои, поднёс ладонь к губам и мягко прикоснулся. Прошептал в линию жизни:       — Я не знаю, возможно, мы слишком много видим или, наоборот, не видим ничего. Кто знает, разве что Мир.       Вита попыталась забрать руку, но у неё не вышло. Крепко держал её юноша, что видел её глаза сквозь зеркало. Видел все эмоции и чувства, будто не от людских эмоций мираж, а для защиты собственных. Зеркало — глаза души.       Коснулся Нарцисс чёрных прядей Виты, распустил её прекрасные кудри, совсем не скрывалась она ни в чём больше. Дрожала её душа под стеклом, боялась она его жестокой честности. Правды боялась.       Нарцисс взял в руки тонкое лицо прижался губами к месту, где теплился огонёк. Прижал её к себе крепко и зашептал:       — Я полюбил тебя, Вита, никого не любил прежде, а вот ты стала для меня единственной. Пусть ты и не испытаешь ко мне пока столь сильных чувств, что я к тебе, но я хочу, чтобы твоя душа ощущала любовь, мою любовь.       Вита в руках его чувствовала себя крохотной беспомощной и защищённой. Нет для неё места надёжней этого. Пусть пока только начал ей нравиться Нарцисс.       Отстранилась она от объятий его.       — Что случилось? Если не мил тебе, то позволь быть рядом, оберегать тебя, о большем не прошу, если противен же тебе, то прости дерзость мою, что смел прикоснуться к тебе.       Вита вцепилась в руку Нарцисса и быстро заговорила:       — Правильно говорил до этого, нравишься ты мне, юноша, но не столь сильно, как я тебе. Дело совершенно в другом. Мы тоже не вечны, и вскоре река Аэтернус заберёт к себе обратно. Мы вышли из неё, мы же и уйдём в неё. Всё возвращается на круги своя, Нарцисс.       Защемило сердце юноши, прижался к Вите, будто в последний раз её в руках держал.       — Тогда забери меня с собой, моя душа теперь твоя навсегда, не хочу расставаться с тобой, моя нежная Вита.       «Говорят, у реки Аэтернус под сенью оливковых деревьев распустился прекрасный цветок, а у цветка блестела серебряная монета. Звон той монеты благодарная Эхо пронесла даже сквозь Бескрайнее море. Звали тот цветок Нарцисс, символ смерти, символ вечности. Я же скажу, что это цветок истинной любви».       Старый рапсод пел на гитаре в самом центре Афин. Голос его гас в звуках приезжающих машин.