не́жность

госпожа всегда была нежной, сколько он её помнит. даже тогда, когда душа алебарда стыла в холодном белёсом лезвии, не мучимая однако этой тюрьмой, за незнанием альтернативы. уже тогда прикосновения ладоней к рукояти стали нежными. амбрелла любила свою алебарду и очень ее берегла, могла играться с ней на съездах правителей, легонько царапать ноготком лезвие и стукать об пол в попытке привлечь внимание куромаку, вечно бубнящей всякую скукоту. стоило алебарду очнуться от забытья, как он тут же узнал амбреллу, в голове будто уже была заготовлена мысль: это его госпожа. он вечность ей служил и ни на шаг не отступался. она, кажется, попросила о помощи. он не смог отказать. дело было даже не в том, что алебард провел сотню реформ и воссоздал из некогда увядающей страны цветущий рай; он делал для амбреллы всё, начиная с великого и заканчивая мелочами: сначала стер с её лица слёзы, потом занялся городскими системами, со временем перешёл на реорганизацию дворцовой кухни и закончил тем, что тайно заказал идеальное в размере платье у самых лучших зонтопийских портных. ведь оказалось, что у госпожи есть физическая оболочка, к тому же, весьма привлекательная. одежда и движения ткались из простоты и лёгкости, а колени, обтянутые черным плотным капроном, были остры и худы. «хрупкая», — подумал алебард. образ вертелся в беспокойной голове, метался из угла в угол, не в силах найти выход. слуга думал о госпоже, и через день, и через два, и через три. алебард хотел выполнить всё, о чем она попросит, удовлетворить каждый ее каприз, даже самый мелочный: ответить на упрёк, оправдаться, обещать, измениться. он поймал себя на мысли, что госпожа знает его лучше, чем он сам. когда он стоял в полутемном коридоре под канделябром, судорожно перебирая бумажки, ища ту единственную, госпожа дышала у плеча, вчитываясь в документы, а потом забрала стопку из худощавых рук. — слишком много работаешь, — амбрелла притянула его лицо к своему, заставляя чуть наклониться, — оставь эти бумажки. — госпожа, это не просто бумажки, это документы. — бумажки бумажкам рознь. — да. пожалуй, вы правы. когда амбрелла поцеловала его в уголок сухих губ, он наконец понял, что слова — лишь предлог, приглашение на сладостную казнь, ещё одна причина сомневаться в реальности происходящего. — госпожа, это то, о чём я думаю? — хрипло спросил алебард, несмело накрывая широкой ладонью талию и притягивая к себе. — жест собственника, — прошептала амбрелла, не пытаясь вырваться, и провела ноготком по острому подбородку, покрытому сероватой щетиной, — хочешь, чтобы я была только твоей? — не сочтите за грубость, госпожа, но это именно так, — алебард отвёл глаза, — однако я просто ваш слуга, винтик в системе, таких как я еще целый ворох. я не смею претендовать на вас. амбрелле будто совершенно всё равно, на лице её лишь мелькнула секундная тень: — всё это глупости, никакая иерархия не может бросить вызов человеческой душе. только если твои слова не пустая болтовня, как обычно бывает в этой стране… — нет, нет, нет! госпожа, можете вырвать сердце из моей груди, если я говорю неправду! — амбрелла тихонько ахнула, когда алебард сжал её маленькую ладонь в яростной попытке доказать свою преданность, оправдываясь за то, чего не совершал, — я люблю вас, госпожа, люблю, как безумец… он чувствовал пульсирующую жилку на тонком запястье, которое целовал сухими губами, кожа бледна, словно мрамор. слышно только прерывистое дыхание и отчаянное биение сердца, колотящегося в груди, словно птица, страстно желающая выбраться на волю. вдруг амбрелла наклонилась и мягко поцеловала алебарда в лоб, заставляя сморгнуть беспокойство рваным движением. высокая, худощавая фигура осела расформировавшейся сущностью у амбреллы на руках. — перестань клясться, я тебе верю. поступки всё говорят за тебя. ковер рассыпанных по полу документов дышал бумажным запахом на раскрасневшиеся скулы преданного слуги. алебард, кажется, еще никогда не чувствовал себя настолько близким к своей госпоже. настолько облитым блаженным счастьем.