Дом, Праймус и вера. Точнее, ее отсутствие

Эмили стояла почти у кромки воды, вглядываясь в горизонт. Шум океана, плеск волн, разбивающихся о камни. На небе ни облачка, и можно даже увидеть пассажирский самолет, уносящийся куда-то вдаль, за горизонт. Кто на нем летит не так уж и важно — семьи, политики, инженеры, физики или люди, ищущие шанс на новую жизнь, в другой стране, на другом континенте… Где-то там, далеко, за Атлантическим океаном, был ее дом. Или те люди, кого она могла назвать домом, когда-то давно. Шерроу резко выдохнула и прикрыла глаза. Это было так давно, что уже кажется сном. Она помнит январь сорок третьего, когда она и несколько немецких отрядов прорывались через кольцо красноармейцев, сомкнувшееся вокруг Сталинграда. Подросток-мутант, который по приказу мог хорошо проредить вооруженную пехоту противника за несколько минут, и две сотни измученных голодом солдат, отправленных вместе с ней. Юнцы, попавшие несколько месяцев назад на фронт, старики, которые едва могли видеть, куда стреляют — фельдмаршал словно хотел, чтобы до отступающих частей армии Вермахта никто из них не дошел. Впихнул самых слабых. Пробираясь с боем сквозь леса, в мороз, всего трое вышли к отступающей немецкой армии. Через месяц, Эмили, тогда еще Сорок Вторая, старик Вильгельм и юнец Генрих, пришли в штаб армии, вымотанные, измученные, с чертовой бумажкой от фельдмаршала. Манштейн рвал и метал, едва пробежавшись глазами по написанному, а затем приказал арестовать Шерроу и расстрелять выживших солдат. Утром, ее привели на казнь. Она видела покрасневшие глаза Генриха, у которого в Галле осталась жена и маленький сын. Она смотрела в пустые глаза грустно улыбающегося Вильгельма, смотрящего на нее и шепчущего слова молитвы. Сорок Вторая всю ночь молча молила хоть кого-нибудь, чтобы остановить эту мясорубку. Они вместе прошли Польшу, Бельгию, Нидерланды, хоть и видели друг друга мельком. Они знали друг друга не настолько хорошо, чтобы считаться больше, чем знакомыми, но Сталинград и этот месяц в лесах и снегах сблизил их. Что такого сделали эти двое, чтобы едва появившаяся надежда на выживание, умерла на корню? Что такого написал на этой бумажке чертов Паулюс? Она не знает. Шерроу открывает глаза, и делает пару шагов назад, чтобы сесть на сухой песок — ноги ее едва держат. Она была бы рада разреветься как пятилетний ребенок, у которого сломали игрушку, но сил на это уже не осталось. Да и какой в этом смысл сейчас, семьдесят лет спустя? Тогда она могла надеяться хоть на того же бога — многие в армии, несмотря на строгость наказания в отношении верующих, втихую собирались и проводили свои религиозные штуки. В памяти всплыло хмурое лицо профессора Легасова, испещренное морщинами и с застывшей на лице вечной усталостью. После того суда, она видела его лишь мельком, издалека, но и этого хватило, чтобы понять — долго он не протянет. Пять лет, как он тогда сказал — у него и Щербины было пять лет. У остальных может дольше. У нее больше всех — чертова мутация, черт бы ее побрал. Даже с поврежденным ДНК она проживет дольше, чем любой другой из них. Многие тогда, в Зоне, молились. Верили, что бог поможет. Ни выжить, ни чудесным образом избавиться от боли и страданий в последующие годы он не помог. Он не помог Легасову распространить правду, не уберег его от самоубийства. Он ничего не сделал для людей. Почему же в какого-то всепрощающего мужика тогда верят? Почему ему молятся? Эмили не понимала. — Эй, Шерроу, — обернувшись на оклик, женщина встретилась глазами с Ретчетом, — Мы здесь закончили. Ты с нами? — Да, иду, — Эмили поднялась, и бросила последний взгляд на горизонт. Где-то там, за горизонтом ее дом. Среди железных заборов, мраморных памятников кладбищ. Люди, которые приняли ее, несмотря на то, что она мутант. Здесь, в США у нее нет дома — есть лишь компания из трех мутантов, нескольких трансформеров и одного темнокожего придурка Фоулера с огромным самомнением. — Во имя Праймуса, Клифф, не двигайся! — раздался неподалеку голос Арси. И снова бог. Эмили скривилась, а Рэтчет словно прочитал ее мысли. — Опять тебе Праймус не по нраву пришелся? — Рэтчет, я к вашему богу никаких претензий не имею. Претензии к земным божествам у меня есть, и немалые, ты знаешь, — Шерроу стряхнула песок, прилипший к джинсам, — Давай просто закроем тему. Автобот лишь устало провентилировал, и уткнулся в свои приборы. Когда кто-то из автоботов упоминал Праймуса — их бога, создателя и прародителя — Эмили лишь тихо издевательски посмеивалась и прятала горькую улыбку. Не ее это дело, рушить чужую веру. Пусть на нее глядели косо, пусть думали, что она умалишенная, или просто дура, не уважающая чужих богов — они скорее всего так не думали, но все же — ей было как-то плевать. Когда-то у нее отняли все — ее жизнь, память, прошлое, шанс на нормальное существование и нормальную смерть. Ей дважды дали шанс на нормальную жизнь, и почти снова отбирали. Все верующие, с кем ей приходилось говорить, твердили, что бог милостив и рано или поздно она заслужит прощения. Вот только за что ей его просить? За что бог покарал девочку-подростка, родившуюся когда-то в Гитлеровской Германии? За что она заслужила судьбу вечного скитальца, гонимого отовсюду, и презираемого всеми? Вариантов у нее было два. Либо бога нет, и это люди такие мрази. Либо бог есть, но он тот еще мудак. Праймус, конечно же, исключение из правил.