the darkest night

Чонгук ушел. Однажды он просто собрал свои вещи в большую сумку, крепко сжал в руках толстую папку, полную бумажек, о которых никогда не рассказывал, и ушел. Чонгук ушел, оставив Юнги только любимую клетчатую рубашку, так неудачно забытую на стене, и совместные фотографии, где оба были до одури счастливы и улыбались во все тридцать два. Чонгук ушел, и, кажется, забрал с собой всю душу Юнги. Юнги до боли сжимал руки, ногтями впиваясь в ладони, и во всем винил себя. Это он напился в тот вечер, он трое суток не появлялся в квартире, он заставлял Чонгука выть от тоски и безнадежно слоняться по комнате. Он ударил Чонгука по лицу. Ту неделю Юнги помнил смутно. Иногда в голове проносились размытые воспоминания, очертания никогда не дремлющего музыкального бара, в котором Юнги напился до чертиков и зачитывал грязный рэп со сцены. Острые снежинки, мягко накрывающие пепельные волосы Юнги, тусклый свет фонарей возле дома… Юнги никак не мог взять в толк, что именно тогда пошло не так, где он ошибся и почему оказался так далеко от Чонгука, на чьем плече ему так сладко спалось. Юнги рвал на себе волосы и до крови кусал губы, разбивал зеркала и стеклянные фоторамки. Юнги кричал от разрывающей пустоты и снова винил себя. Винил за то, что был таким эгоистом. Винил за то, что никогда не спрашивал, как прошел день у Чонгука, а на его просьбу попить вместе кофе отвечал коротким, но емким «отъебись». За то, что так долго игнорировал проблемы Чонгука, с головой уходя в работу. За то, что посмеялся, когда Чонгук вернулся домой с разбитой губой. И за то, что послал мелкого нахуй в тот вечер, он тоже винил только себя. Винил ужасно, до горячего желания выдрать себе все внутренности и размазать их по полу. По полу, на котором они с Чонгуком часто играли в карты. До тех пор, пока у Юнги не поехала крыша. Чонгук ушел, и Юнги старается как можно реже появляться в квартире, которая каждый раз встречает его звенящей тишиной. И рубашкой Чонгука. Ебаной рубашкой Чонгука. Юнги не приходит в голову ее выбросить. Просто избавиться. Юнги не может так просто расстаться с воспоминаниями и поэтому неделями ночует в студии. Все равно не спится. Синяки под глазами темнеют все сильнее, кофе давно не помогает, и Юнги постоянно дремлет сидя. А потом ударяется головой о стол и опять просыпается. Просыпается, чтобы повторять это снова и снова, ходить по клетке, бегать по кругу. Юнги заперт в собственных мыслях и никак не может найти выход. А выход этот зовут Чонгук, и он давно сбежал от поехавшего Мина. Юнги впервые за месяц приходит домой. Тишина стальным обручем сдавливает грудь, каждый вдох жжет огнем. Чонгук всегда приходил раньше и готовил ужин. Чонгук заваривал для Юнги травяной настой. А вечером Мин засыпал на чонгуковском плече, которое тот так любезно подставлял. Чонгуку нравилось наблюдать за спящим, умиротворенным Юнги и перебирать его пепельные волосы. Чонгуку нравился Юнги, а Юнги — домашнее тепло, исходившее от мелкого. А иногда разомлевший Мин позволял Чонгуку улечься на свои ноги и сам запускал руку в его густые волосы, темной волной спадающие на лоб. И Чонгуку сносило от этого крышу, а Юнги просто чувствовал себя дома. С Чонгуком все было правильно и понятно. В квартире темно, и на душе у Юнги не светлее. Чонгук улыбался Мину с каждой уцелевшей фотографии, клетчатая рубашка все так же висела на стене, а сердце у Юнги бешено колотилось, разрываясь на части. Чонгук не ушел. Хотя так хотелось в это верить. Чонгук просто умер. По его, блять, вине. Чонгук шагнул вниз, когда Мин должен был остановить его. Но Юнги напивался в баре. И не было ему дела до проблем мелкого, который строчил ему смски с просьбой вернуться домой. «Ты очень нужен мне сейчас, хён», — писал он. А Юнги срать на это хотел. Он даже не прочел сообщение. Просто послал его нахуй. Чонгук умер. И теперь Юнги чертовски не хватало его плеча рядом.