Вдвоем

С виду Какаши казался большим. Но стоит сказать, что это был лишь оптический эффект, который давали зеленая разгрузка из грубоватого, жесткого материала, в котором и у любой куноичи плечи становились шире, а еще — мешком свисавшая темная униформа. И она, и жилет составляли стандартную форму джонина, с которой Какаши не расставался, казалось, никогда, и все настолько привыкли видеть его в этом образе, что по-другому его и не представляли. На самом деле, Какаши был меньше, чем казался. Нет, он не был худощавым или хлипким — профессия обязывала его иметь хорошую физическую форму, и Какаши, с уверенностью мог сказать Ирука, на все сто процентов соответствовал ей. Но все же, несмотря на все витые мышцы, их рельф не мог скрыть астенического сложения Какаши. Астеником он не был крайним, не отличался непропорциональностью конечностей или излишней худобой. Все в его теле было гармоничным, складным, почти изящным, насколько это определение могло быть применимо к шиноби. Его движения завораживали, было в них что-то манящее и в то же время смертоносное, и Ирука каждый раз ловил себя на мысли, что, наверное, никогда не сможет налюбоваться им. Какаши притягивал к себе взгляд, и на него хотелось смотреть. Прослеживать взглядом его перекатывающиеся под матовой бледной кожей мышцы, скользить по рельефной шее, разлету ключиц… Какаши внешне не выражал никакого беспокойства по поводу такого внимания к себе, но внутри каждый раз плавился от взглядов Ируки. Плавился, но не показывал, позволяя себе снять все маски только когда они оказывались один на один. Жизнь заставляла быть сильным. Какаши всегда был сильным, сколько себя помнил. Он должен был оставаться сильным, несмотря на то, что у него нет матери, он должен был оставаться сильным, даже если отец покинул его, он должен был оставаться сильным, пережив все то, что пережил, он должен… Какаши оставался сильным, но иногда очень хотелось побыть слабым. Не нести тот груз ответственности и воспоминаний, что лежал на нем, хоть на какое-то время. Отдохнуть, перевести дух, побыть собой, в конце концов. Чуть позже он понял, что с Ирукой ему не обязательно быть сильным. С Ирукой можно было снять маску, можно было дурачиться, криво улыбаться, говорить о всем и ни о чем, о том, что первым придет в голову и быть услышанным. На самом деле, это есть великое счастье. А еще Какаши всегда был жаден до касаний. Об этом никто даже и не догадывался, ведь всех он вежливо держал на расстоянии. Укрывался за верхним, защитным слоем, прятался, будучи у всех на виду. Все в его виде говорило одно — смотри, но не трогай. Какаши не любил чужие прикосновения, но любил, когда его касались определенные люди. На самом деле, их было не так много — ученики, которые могли обнять его, едва доставая ему до груди, его вечный соперник, который любил со всего маху класть свою тяжелую ладонь ему на плечо, его верный товарищ, с которым он часто, бывало, стоял спина к спине, и, конечно же, Ирука. Прикосновения Ируки Какаши любил больше всего, и никто никогда больше не касался его так, как это делал Ирука. Это очень приятное чувство — чувствовать на себе жар чужих и таких родных одновременно ладоней, на которых по памяти знаешь каждую линию. Знаешь, как они будут двигаться, где надавливать, а где — едва заметно касаться, невесомо, словно крыло бабочки. Знаешь, когда проворные пальцы вплетутся в спутанные волосы и с оттягом пройдутся по коже головы, прогоняя усталость и тревогу. Знаешь, что, не выдержав, рано или поздно перехватишь эти руки и прижмешь к себе, а они потом обхватят твое лицо, как это давно кто-то делал в детстве, чьего лица не помнишь, прежде чем тебя поцелуют. Губы — одно из самых чувствительных мест у человека. Какаши сказал однажды так, невесомо проводя кончиками пальцев по губам Ируки, и это действительно было так — ему хотелось мелко дрожать, отчаянно желая большего, чем эти почти призрачные прикосновения. А еще губы имеют свою память. Ирука давно выучил губы Какаши наизусть, знал, под каким углом их рты идеально сходятся друг с другом. Поцелуи с Какаши всегда были разными — сладкими, жаркими, медленными, тягучими, страстными, целомудренными, долгими. Но всегда — такими нужными. Поцелуи редко когда оставляли их обоих равнодушными. Поцелуй — это нечто большее, чем просто обмен слюнями, как умно выразился в свое время Какаши. Каждый из них, целуясь, вкладывал в это что-то свое, но самым важным был сам процесс. Ирука любил поцелуи именно за это, потому что можно было хоть на какое-то время выпасть от реальности. В такие моменты, пусть даже недолгие, казалось, не существовало никого и ничего, кроме них двоих. Хотелось наслаждаться этим моментом, растягивать его, смаковать на вкус, чувствуя на губах чужое жаркое дыхание. Когда поцелуи вконец истомляли обоих, первый сдавший обязательно переходил с губ дальше — иногда на лицо, иногда сразу на шею. Цепочка поцелуев вела как правило всегда в одно место, вниз, где начиналось самое интересное. Когда это делал Какаши, он не торопился, продолжая изводить Ируку своей присущей непринужденностью и мнимым спокойствием. Это одновременно и злило, и распаляло, и Ирука, честно говоря, уже привык к этому, потому что ожидание того стоило. Когда это делал Ирука, его поцелуи местами могли граничить с легкими укусами, и после них на коже Какаши долго время оставались отметины самых разных оттенков — от едва различимых до почти бордовых. Ирука всегда был нетерпелив, он просто физически не мог быть настолько спокойным и невозмутимым, только не в эти моменты. А Какаши всегда смотрел на него полуприкрытым горящим взглядом с едва видной полуулыбкой, которую он иногда мог прятать за ладонью, словно стараясь заглушить свои непрошенные полустоны. Ируке каждый раз хотелось отвести его руку в сторону, чтобы тот был полностью открыт для него, но не отводил, понимая, что у Какаши могли быть свои причины делать это. Может, это просто было привычкой, все же, Какаши почти большую часть жизни проводит в маске, а может, он просто стесняется, и Ирука, честно говоря, склонялся больше ко второму варианту. Какаши действительно умел стесняться, и это, наверное, было одно из самых милых вещей, что когда-либо видел Ирука. В такие моменты его щеки покрывались румянцем, который выделялся особенно сильно на фоне бледной молочной кожи. Какаши краснел весь и полностью, румянец растекался по его лицу, ушам и даже части шеи, но Ирука не мог винить его в этом, потому что те вещи, которые он делал с ним, были действительно очень грязными. Начинал Ирука всегда с легкого — трогал, ощупывал, мял, проводя руками по желанному телу. Любимой частью тела Какаши для Ируки, наверное, были его лодыжки. Ирука не знал, есть ли какое-то отдельное название для этого, но ему безумно нравились именно лодыжки, а не ступни. У Какаши лодыжки были именно, что изящные, с выступающими концами малой и берцовой костями по бокам, и Ирука порой задавался вопросом, как они могли выдерживать весь его вес. Кожа у лодыжек — одна из самых нежных в человеческом теле, и это действительно так. Ирука очень любил проводить руками по крепким и в то же таким податливым, пластичным икрам вниз, к ступням, а потом смыкать ладони на суживающихся лодыжках. Когда Ирука заканчивал с ногами и лодыжками, он мягко касался ртом внутренней стороны сначала одного бедра Какаши, потом другого, только затем медленно переходя к паху, куда вели все дороги. Здесь он снова применял свои руки, заставляя Какаши издавать чуть больше звуков, чем до этого. К этому моменту обычно они оба были уже заведены. Ируке нравилось чувствовать возбуждение Какаши, а особенно — его потяжелевший, горячий член в своей ладони. Требовалось пару движений, чтобы тот вставал полностью, а головка начинала блестеть от смазки. Очень часто Ирука не мог сдержаться от соблазна и не лизнуть ее, и очень часто это заканчивалось тем, что он продолжал свое путешествие языком ниже, по стволу, вплоть до мошонки. Конечно, Какаши был совсем не против, чтобы Ирука лобызал его в таких местах, к которым он и сам, честно говоря, редко дотрагивался и лишь только в необходимых бытовых случаях. Когда Ирука добирался до его паха, Какаши оставалось только лежать и стонать, а еще — в исступлении вплетать пальцы в темно-каштановые волосы. Ирука действительно был хорош с его членом, и Какаши с готовностью принимал все то, что тот ему давал. Редко он мог просить большего, хотя, порой, его слабо подрагивающие бедра сами собой рефлекторно приподнимались выше. Ирука успокаивающе придавливал их руками, фиксируя, продолжая гнуть свою линию, периодически отстранясь и облизываясь, убирая излишки слюны с губ. Чаще всего Ирука доводил свое грязное дело до конца — ласкал Какаши до тех пор, пока тот не кончал, а потом обессиленно лежал, тяжело дыша, даже не пытаясь свести ноги вместе. Ируке нравилось производить такой эффект на Какаши — в такие моменты тот был открыт для него настолько, насколько это было возможно. Только Ирука мог видеть его таким, и только Ирука доводил его до такого состояния. Было в этом что-то собственническое, что-то очень личное, только между ними двумя. Ируке не только нравилось, его возбуждал такой Какаши еще больше, чем его привычный образ, когда он был собранным, ленивым и невозмутимым. Честно говоря, он готов был дрочить на него любого. Какаши помогал ему в этом — смыкал горячую, влажную ладонь на его давно изнывающем члене и водил кулаком, начиная неспешно, основательно, чтобы в конце концов сорваться на быстрый темп. Какаши не любил оставаться в долгу, и поэтому очень часто Ирука оказывался уложенным на лопатки, оказываясь на его месте. Какаши переставал быть сдержанным, и Ируке действительно нравилось это. Он поощрял его страстность, которую редко где можно было увидеть, кроме поля битвы, отзываясь благодарными стонами. Какаши брался за дело твердо, не кружа вокруг и около, как это любил делать Ирука, порой специально дразня его. Двигался глубоко и оттягом, обхватывая член жаркой теснотой рта и языка. Ируке даже не приходилось задавать темп, потому что Какаши в такие моменты очень хорошо подстраивался под него, делая все так, как именно было нужно. Слишком хорошо, каким он был, казалось, везде и во всем. Кончать Ирука любил туда же, в рот, часто даже не предупреждая, но Какаши и не возражал, слизывая и глотая все то, что не попало на язык. Потом улыбался, выдыхая, и обессиленно ложился рядом с Ирукой. Часто Какаши бессовестно отдавливал таким образом одну из его раскинутых рук, и Ируке вынужденно приходилось притягивать его к себе и обнимать. Они могли долго так лежать, соприкасаясь горячей, взмокшей кожей, приводя дыхание в порядок, чувствуя, как мелкая, приятная дрожь все еще вибрирует где-то в расслабленном теле. В такие моменты не хотелось ничего говорить. Хотелось на мгновенье побыть наедине с собой и пустой головой, но рядом, не мешая друг другу. Когда кто-то из них наконец был в состоянии двинуться, они лишь устраивались на постели поудобнее, находя каждый раз какую-нибудь удобную позу в ворохе одеял и простыней. В объятиях было очень тепло. Еще было лучше, когда не нужно было никуда торопиться, и можно лежать, сколько захочется. Такие моменты действительно были важными, и предназначены они были только для них двоих. Они оба точно знали это.