На границе верности и веры

Ему было девятнадцать, когда ты увидел его впервые. Он появился где-то на периферии тотального краха твоей жизни, посередине между непроглядным концом и слепым самообманом, что ты все еще можешь остановиться. Ты все еще не мог перестать врать себе. Даже сейчас ты с ухмылкой джокера заверяешь всех вокруг, что все в порядке. Джокер — шут и обманщик. Ты не лучше. И временами, когда кровь в венах начинает циркулировать с бешеной скоростью, тебе кажется, что весь вместе взятый мир младше тебя. Начинает казаться, что ты видел уже все: как одна эпоха приходила на смену другой, как менялся мир, становясь порочнее год от года. Как уходили друзья и как отрекалась семья. Ты видел, как падали короли, и клялся, что никогда не упадешь сам. — Я Питер, — он улыбается, и ты тонешь в этой улыбке с головой. Тони, тебе ли, разменявшему пятый десяток, смотреть на этого пацана как на восьмое чудо света, созданное не иначе как высшими божествами? Ты для него слишком стар, Старк. Остановись. — Тони, — его ответная улыбка становится началом твоего конца. Как же ты не понял этого тогда? Питер для тебя слишком юн. Он — ветер. Он — то, что ты никогда не сможешь удержать, как бы ни хотел. Ему бы гулять по Парижу сегодня да рассекать по крутым барханам Аравии завтра. Он — непредсказуемость, которой ты клялся избегать. Он — то, что поставит на колени тебя. На твое счастье Питеру это ни к черту. Этот мальчишка точно пришел с другой стороны бесприютности. Питер теплее солнца и ярче мечты. Он становится твоим личным наваждением, его имя, звонкое, хлестко прорезающееся даже сквозь обманчивую поволоку безмятежности, оседает на кончике языка. Ты ведь все еще веришь в мечту с именем Питер, правда? Конечно, веришь. Пеппер по первости принимает его за очередную блажь. Сколько их было за это время, Тони? Не хватит дней в году, чтобы сосчитать. Пеппер ждет, пока эта блажь пройдет, и только изредка скользит стальным взглядом по мальчишке. От Питера пахнет лавандой и сладким апельсином. Парадокс: после встречи с ним ты почему-то начал любить апельсины. У Пеппер на них аллергия. Через месяц ты замечаешь, как очарователен Питер в лучах утреннего солнца. Питер восхитителен среди смятых простыней на твоей кровати, Питер прекрасен в любой своей ипостаси. Ты называешь его своим. По утрам, очень рано, когда он еще спит, а Пеппер выбирает между гортензиями и пионами на свадебных столах, дожидаясь тебя и счастья, потерявшегося в вашем огромном бесприютном доме. Ты слишком стар для него, Тони. И в конечном итоге ты вернешься к той, что ждет тебя по другую сторону бесприютности: в твоем возрасте привычки не меняют. Питер невероятен. Чистый и звонкий, временами наивный и слишком доверчивый для того, кто решил быть рядом с таким обманщиком. Ты бы себе подобного выбрал, Тони, зачем тебе он? Ты баюкаешь этого мальчика в колыбели бесстыдного счастья и стыдишься сам: стыдно, что счастлив, будто бы это — не твое; это счастье украденное и преступное, созданное совсем-совсем не для тебя. Рядом с ним почему-то начинаешь улыбаться совершенно особенной, беззаботно-счастливой улыбкой. — Мне кажется, что я тебя люблю, — тихонько признается Питер, зарываясь в твою рубашку, крепко цепляясь тоненькими пальчиками за воротник. Ты лишь ухмыляешься в ответ, пока хочется скулить побитой дворовой псиной (если на чистоту, вы с этой псиной не так уж и различны). Стоишь на распутье между верой и безверием и неизбежно выбираешь одно и то же — гореть. Питер верит, Питер ластится, Питер любит. Он знать не знает, что такое предательство, несмотря на то что жизнь его побила не меньше, чем тебя. Питер почему-то все еще верит людям — и тебе прежде всех. «Очнись, Питер, открой глаза! Убегай, Питер, убегай подальше», — хочется прокричать ему, но слова застревают где-то в глотке. Старый ты эгоист, Старк, этот мальчишка тебе слишком нужен, чтобы добровольно отказаться. — Ты хоть когда-нибудь любил меня? — флегматично спрашивает Пеппер. Питер где-то там — продолжает жить своей жизнью, пока твоя остановилась. — Как будто ты меня любила. Куталась в бесприютность и безвыходность. — Я могла тебя полюбить, Тони. Если бы ты позволил мне. Вот она, разница между ними. Причина, по которой ты сбегаешь к Питеру раз за разом и никак не можешь отпустить: Питеру не нужно было разрешение любить тебя. Питер просто любил; любил так, как если бы был обещан тебе с самого сотворения мира. Питеру твои позволения были ни к черту. — Этот мальчик… Он милый. Какого будущего ты хочешь для него, Тони? Молчишь. Ждешь ее слов, точно обвиняемый в зале суда, которому вот-вот вынесут вердикт. Что тебя ждет, Тони? Смертная казнь? Пожизненное заключение? Во что нынче ценится сердце уязвленной женщины, которой так и не дали шанса на любовь? — Он ведь юный гений, да? Перед ним открыты все двери… Сладкий мальчик Тони Старка, — она крутит кончиком пальца по ободку бокала. У Пеппер свадьба в сентябре и разосланные приглашения, и ради мальчика с улыбкой августа она не собирается отказываться от этого. Пеппер уже слишком все равно, чтобы что-то чувствовать. Пеппер не хочет, чтобы больно было только ей. Питер от нее по другую сторону сложности, и, наверное, она делает ему одолжение сейчас, ведь ты для него слишком стар, Тони. Пеппер блистательна, и в этой игре она намерена победить с высшей комбинацией: до Five of a Kind ей не хватает только джокера. У Пеппер все карты на руках, а у Питера только его наивная любовь мальчишки. У Пеппер имя и статус, холод и расчет. Пеппер рассуждает трезво и ясно. В конце концов, что значит джокер без каре? У Питера за спиной только старый рюкзак да небитое пока еще сердце, что бьется чаще рядом с тобой. Разбей его, Тони, разбей быстрее, чтобы больше никто не смог. Ты ведь привык быть первым у него во всем? — Не ставь этого мальчика против меня, Тони, — отрезает Пеппер, разбивая бокал легким движением пальца. — Так на чем мы остановились? Гортензии или пионы? — Лаванда. Ему было двадцать, когда он уходил накануне сентября. Питер не кричал и не обвинял. — Спасибо за все, мистер Старк. Питер улыбался самой яркой из своих улыбок. Когда Питер уходит, ты выбираешь безразличие. Глубокое. Бездыханное. Безграничное.