Прощай, семнадцатое октября

Он жил уже два месяца в семнадцатом октября. «Жил» — сказано громко, но жаловаться он не мог. Каждое субботнее утро — а теперь субботним оно было всегда — он просыпался в объятиях возлюбленной. Порой ему казалось, что всё закончилось, что череда жутких повторяющихся дней прекратилась и он наконец-то выбрался из плена долгого кошмара. Но потом он чувствовал, как по его голой груди катятся слёзы любимой. Первую половину дня он всегда проводил с ней, стараясь наслаждаться этими часами в полной мере, но удавалось это не всегда: время от времени на него нападала жуткая тоска и усталость. Тогда девушка оставляла его одного, иногда настороженно поглядывая в комнату, как бы боясь, что он решится покончить с собой. Но это делал не он. После пяти часов дня он всегда уходил из дома, предупреждая, что скоро вернётся. Он врал. Врал каждое семнадцатое октября в семнадцать часов, но по-другому не мог — самым страшным было умирать на глазах любимой. Обычно он просто гулял по улицам города, избегая мостов и опасных переулков, поскольку путём проб и ошибок понял, что умирать с водой в лёгких или ножом в животе наиболее ужасающе. Он предпочитал попадать в автоаварии или, когда повезет, умирать от остановки сердца, но везло редко, а смерти были самыми разнообразными и в большинстве случаев совсем не приятными. После жуткой боли — как душевной, так и физической — он проваливался в смертную темноту, из которой его всегда вытягивали руки его девушки. Узнал он их только к концу первого месяца их петли. Поначалу длился этот процесс невероятно медленно, что он начинал замерзать от ужаса осознания и страха, однако с каждый разом жуткая темнота становилась всё более привычной. Умирать стало теплее, терпеть стало проще, жить — труднее. Когда любимой удавалось вытащить его из пропасти смерти, они встречались утром в кровати всё того же семнадцатого октября. Эта дата стала их личной петлёй времени, в которой им было суждено провести весь остаток отношений и даже жизни. Она пыталась скрасить этот остаток разнообразными способами, и иногда ей даже удавалось заставлять его радоваться и смеяться, но обычно всё это неизбежно рассыпалось к концу дня, когда смерть коварно пыталась лишить их счастья. Но если они и могли побороть смерть, их врагом всегда оставалось время, замороженное и обманутое ими. Она отчаянно боялась потерять его, каждый вечер в определённый час и минуту вытягивая его всеми силами из пелены смерти, чувствуя как по щекам текут слёзы — перед глазами неизбежно всплывали воспоминания его первых смертей, в которых он умирал на её руках, неподвижный и далёкий. Но она отказывалась принимать его таким и делала всё, чтобы проснуться утром в его тёплых объятиях, которые с каждой неделей становились всё более холодными с горьким вкусом обречённости. Пока однажды утром она, проснувшись в его ледяных объятиях, не услышала короткое «я устал». А после, в семнадцать ноль-ноль, многозначительное «я тебя люблю» без заветного «скоро вернусь», что, словно пощёчина, заставило её вздрогнуть от слёз. Этой ночью она не стала его возвращать. Он провалился в тёмную бездну, как в мягкую кровать после тяжёлого дня. И больше не проснулся никогда.

прощай, 17.10.17