песнь после полудня

Благовония отчего-то дурно чадят, Юзуха зажимает нос и пытается разогнать дым рукой, но только обжигается о сорвавшийся вниз пепел. Шикнув, она отодвигается подальше и складывает руки в молитвенном жесте. Сегодня у нее сорваны ногти и на затылке зияет проплешина — Тайджу показалось прямо с самого утра, что она слишком медленно готовит еду на день. Юзуха опрокинула ему на колени пол-тарелки бульона от мисо, даже почти не горячего. Потом цеплялась тщетно за пол, пока Тайджу тащил ее через кухню за волосы, и, в конце концов, укусила брата за лодыжку до синяков и крови, чтобы вырваться. Хаккай толкнул Тайджу за дверь и успешно махнул щеколду на место, и им даже удалось поесть в тишине. Юзуха терпеливо сжимала палочки меж пальцев, пытаясь унять адреналиновый тремор и донести рис до рта, но не выдержала и бросила палочки рядом с тарелкой. Хаккай обработал ей руки и заклеил все пластырями, под протестующее «да прекрати, я наелась» заставил доесть тофу и рис.  — И чего он прямо с утра завелся? — Хаккай вздыхает, задаваясь вопросом чисто риторически. Брат себя не контролирует настолько давно, что к такому отношению даже привыкаешь — ходить по стеночке, мыться, только когда его нет дома, дышать потише и не нарываться на неприятности вне области его внимания. Иногда Тайджу хороший — но, конечно, не сверх нормы, он оплачивает все счета, долги сбежавшего отца, покупает одежду, щедро отсчитывает мятые купюры на мелкие нужды, даже не спрашивая, что именно потребовалось, и приносит еду. Обеспечивать двоих школьников, когда ты сам только окончил среднюю школу и вынужден зарабатывать, периодически не чураясь криминала — тяжело даже для такого отбитого урода, лишённого эмпатии, как Тайджу. Голова очень болит, будто бы скальп всё-таки отошёл от черепа, Юзуха прикладывает пакет с замерзшими овощами к затылку, но изнутри мозг исходит в гнойную жижу и бесцельно булькает, не придумывая ничего путного. Юзуха молится на фотографию матери и под горлом собирается тошнота, сворачивается вокруг шеи, как мертвый щенок. Хаккай глядит несчастно на ее молящийся жест, и Юзухе так жаль, что она не может сделать ничего страшнее истертых костяшек о ехидную рожу Тайджу или разбитой из-под рисовой водки бутылкой, которой можно ткнуть его по руке и вытеснить из квартиры. Оказываясь вне поля зрения младших, Тайджу всегда успокаивается. Может зайти, буркнуть почти неслышное «прости» и сесть за стол — Юзуха ставит перед ним несколько тарелок с едой и садится напротив. Тайджу занимает втрое больше места, чем мог бы, подминает одну ногу под себя, так что массивное колено торчит над столом. Тайджу смотрит обычно в рис или на подставку для палочек. — Как в школе? — Я первая в классе, — Юзуха повторяет позу брата. — Здорово. Возьмёшь деньги с холодильника, если что-то надо, я завтра не приду. — Хорошо. Тайджу поднимает взгляд и улавливает копию напротив. Юзухе хочется верить, что она не такая, как он. Насилие порождает насилие. Тайджу уродливый, вправду уродливый — с этим его вечно перекошенным от ярости лицом и тьмой лоснящихся татуировок. От него всегда пахнет сыростью и металлом, крепко приправленных поблескивающим благословением крестиком мирры, нарисованном на высоком лбу. — Я так хочу, чтобы ты умер, — Юзуха предчувствует бурю, как животное услышавшее небесные электрические разряды. Тайджу усмехается, поднимая моток яичной лапши над карамельно-прозрачном бульоном. — Так убей, вперёд, — он громко и выразительно всасывает лапшу, Юзуха думает о длинных кишечных глистах, которых они проходили недавно в школе. — Посмотрим потом, как ты будешь в кулачок выбитые зубы под окном с асфальта собирать. — Спокойной ночи, — Юзуха легко поднимается. Они с Хаккаем научились передвигаться без звуков, словно многое повидавшие на своем веку ниндзя. Тайджу хватает ее за руку, косточка у запястья упирается ему в середину ладони. — Я восхищаюсь тобой, сестра. Юзуха смотрит на ручную цепь и стряхивает прикосновение, отпечатывающееся под кожей нежеланным теплом. — Ты единственный человек в мире, у кого язык поворачивается мне перечить. Признание рассыпается трухой черного и белого перца на языке. — Ещё начни называть меня Юзуха-чан, тогда меня точно стошнит в твой рамен. Юзуха забывает, зачем молится, но это успокаивает ее, она верит, что мама ее простит. И что эта мерзкая громадина, напоровшись на ловкий нож, однажды не вернётся в их с Хаккаем клетушку, свитую из лоз жестокой заботы. Будет одиноко и страшно, но они будут друг у друга и обязательно переживут. Но Тайджу всегда, всегда возвращается, гремит стекляшками, шуршит пакетами, ругается на немытую посуду и долго стоит под ледяными струями в душе, слышно, как вода равномерно бьёт по телу, не срываясь в беспорядочный шум.

***

Когда кровь густо капает на пол в ванной, Юзуха подрывается и, не завернувшись в полотенце, выбрасывается прочь, сразу впечатываясь в Тайджу, отплевывающегося розовой пеной зубной пасты в раковину. Его не должно уже быть в доме, Юзуха скрещивает руки на себе, неровно дыша брату во вздымающуюся грудь. — И что это за цирк? Оденься, — Тайджу отворачивается и бросает в нее своей футболкой. Юзуха смахивает мыльную пену с бедер и, прижав к груди футболку, тут же пропитавшуюся водой, собирается с мыслями. — Я… у меня кровь, я испугалась. Тайджу щурится на цыплячьи ноги сестры, оценивающе хмыкает на синеватые в пятнышко коленки. — О, поздравляю, — Тайджу похлопывает ее по угловатому плечу. Юзуха непонимающе выпучивает на него глаза, вызывая желание заржать в голос. — Это месячные. Ты стала женщиной. — Они… Такие? Живот болит очень сильно, — Юзуха отшагивает обратно в ванную комнату, толкнув дверь пяткой. Тайджу поводит плечами и разводит руками. — Ну, видимо, да. Не опоздай в школу, лохушка. — А что мне делать с?.. — Юзуха кивает вниз, на ноги, кровь как раз добралась уже до колен. — Блять, да, — Тайджу закатывает глаза, — Ок, я добрый. Не ебу, как выбирать прокладки, но могу сходить? Да-нет? — Да. Юзухе прилетает пачкой прокладок в лицо, как раз когда заканчивает, она рассматривает инструкцию и нихера не понимает, куда что клеить, чувствуя себя безумно тупо — это обязано было произойти, почему она не была готова к этому настолько, что обомлела, тут же перебрав в голове все виды смертей и ужаснувшись, что ее беззащитный и неконфликтный Хаккай останется один на один с Тайджу. — Шуршит, как ебаный памперс. — Ты сам такие купил, — Юзуха тыкает в него пальцем, Тайджу ржёт. Хаккай требовательно тянет ее за складку формы у локтя. — До завтра. — Ага, — Тайджу чешет шею сзади, татуировки стекают по спине и плечам, как спрут, и сходятся во кресте, таком ярком, будто бы он набил его только вчера. Юзуха считает секунды перед сном, а после пробуждения шаги до кухни — никого, можно выдохнуть. Хаккай выползает следом, они, как вечные сообщники, хихикают и перемигиваются — только детской беззаботности в этом никогда не было. Пьют крепкий зелёный чай, доедают онигири и чёрствые, что можно вбить гвоздь, дынные булочки. Очень тихо, Канто перешептывается шорохом автомобильных колёс за окнами, Хаккай хвастается новым пирсингом в ухе, Юзуха запивает кусок булки и довольно поджимает губы, глядя на увлеченного брата, болтающего без остановки про друзей, про банды и группировки — какие ему группировки, смех один. Крохотный миг передышки, такой желанный — Юзуха трогает Хаккая за руку, и он тут же сжимает свои пальцы на ее, продолжая говорить. У него шрам, прорезающий губу от носа и до подбородка, из-за Тайджу, у него потерянный взгляд из-за Тайджу и сломанная жизнь. Но Юзуха счастлива, что смогла сохранить его таким, какой он есть — мягкосердечным и отзывчивым. Тайджу приволакивает свою побитую тушу ближе к вечеру. Огрызается, толкается и заставляет снова мечтать о том, как бы он умудрился наконец так сдохнуть, чтобы всем вокруг полегчало. Хаккай прячется в комнате, скрывшись в дробях и графиках, Юзуха терпеливо ждёт, пока Тайджу отмокнет в душе. — Смотри, блять, куда-нибудь ещё, кроме меня. Юзуха пожимает плечами. Тайджу впервые садится ровно, болезненно морщась от каждого лишнего движения. Юзуха отпивает холодный чай и повторяет за Тайджу позу, он же безразлично глядит в карри и встаёт изо стола, так ни к чему и не притронувшись. Юзуха вздергивает удивлённо голову, Тайджу бесцеремонно отбирает у нее чашку с недопитым чаем и выходит с кухни. Телевизор бубнит в редких помехах, Тайджу с громким всасывающим воздух звуком пьет чай, держа чашку пальцами поверх кромки, будто от ручки или стенок заразится от отпечатков сестры. — В разведку тебя не отправить, у тебя слишком громко шуршат ресницы. И этот твой памперс. Юзуха фыркает, продолжая стоять в дверном проеме, вполовину спрятавшись за стеной — вдруг он кинет чашку в нее. — Что случилось? — А тебя это ебать не должно, сестрица, — Тайджу допивает чай и чашка отправляется о, удача, не в Юзуху, а сгиб диванных подушек. — Юзуха. — М? — Ты любишь меня? Хоть немного. Юзуха мотает головой, Тайджу усмехается, откидываясь на спину и зажмуриваясь от боли — это ж надо, как его отделали, такого никогда не было. — А сопляк? — Тебя невозможно любить. Юзуха мигом скрывается из виду, но Тайджу не идёт на нее и вообще, кажется, с дивана так ни разу за ночь и не поднимается. А после Юзуха стоит перед огромной толпой парней в красной форме, они смотрят не на нее, нет, на ее брата, неприступной горой возвыщающегося над всеми — он кладет руку ей на плечо, доверительно так, будто бы даже по-братски, и говорит, что она теперь одна из банды. Рядом флегматично покачивается на высоких каблуках блондин со шрамом в четверть лица и брюнет с ровными рядами выплетенных косичек в полголовы. Позже Юзуха узнаёт, что это Инуи и Коко и, по хорошему, они здесь главные, Тайджу их движущая сила, толкающая Черных драконов вперёд, а Инуи и Коко в расчет на будущее расширяют область влияния. Тогда Юзуха впервые держит в руках столько денег наличкой, что слезы на глазах наворачиваются от ужаса, Сейшу даже ободряюще треплет ее по волосам, присаживаясь рядом в этих своих высоченных туфлях — Юзуха думает, что не смогла бы в таких ходить. — Привыкай. Думала, он подрабатывает на какой-нибудь неофициальной чернухе? Хуже. Коко закатывает глаза, его ничем не впечатлишь. Юзуха неосознанно прижимает деньги к груди, сминая их меж пальцев.

***

Очень темно и душно, кожа кажется темно-синей, Юзуха складывает руки на коленях и старается дышать мелкими урывками, чтобы не быть громкой. Тайджу же не любит шум. — Ты ведь знаешь, что ты единственная. Юзуха кивает, накрывая кисть руки Тайджу своей. — Проси прощения. — За что? — Тайджу цокает, схаркивает в сторону. Юзуха непреклонно повторяет — на колени она его ведь поставила. — Проси у нее прощения. Юзуха поднимается, оставаясь на коленях, больно упёртых в гладкий камень, хватает Тайджу за волосы и наклоняет вперёд. Силы в нем столько, что хватило бы на двадцать язвительных сестрёнок, дающих ему отпор, но неизменно проигрывающих. Но высокий лоб брата стукается о ступеньку. Детство было странным — пощёчины, кровавые сопли, убитые коленки и свернутая шея у притащенного с улицы щенка. Мама обрабатывала колени, целовала холодными губами горящие щеки и шла с детьми хоронить щенка в коробке из-под обуви. Мамы не стало, отец погряз в долгах, Тайджу много ругался, учил Юзуху готовить, пока сама не научилась сносно хотя бы рис варить, и стал пропадать на улице, возвращаясь только чтобы выместить злость на младших за не сделанные домашние обязанности. Он не старался заменить им отца и старшим братом не хотел быть. Юзуха не знает, просит ли он у мамы прощения, но руку с волос на затылке не отпускает — они чуть вьющиеся и мягкие, как у мамы, но цвет не тот. Когда Тайджу поднимается и тушит благовония, рука Юзухи соскальзывает по спине вниз и задевает локоть. Он встаёт на ноги и рывком ставит сестру перед собой. Она ниже на две головы, смотреть на нее утомительно, шея от наклона начинает болеть. Тайджу разворачивает Юзуху от себя, крепко хватая за плечи — и это самое близкое и не болезненное, что он себе позволяет за последние лет десять. На кладбище тихо и пусто, вдалеке висят низко пузатые фонари, давно пора бы уйти, но они были здесь так долго, что колени расцвели чернотой. — Ангел божий, хранитель мой, — его шепот заливает ухо, как воск, — ты иди впереди, я пойду за тобой. Юзуха сглатывает озлобленно-нервное аминь.

***

Иногда вслед доносится липкий шепот и осуждающие усмешки. Они что-то там себе выдумали и верят в это. Зато на замке свои сплетни держат в присутствии вышки Черных драконов, иначе можно получить в подарок мясной омлет вместо лица. Юзуха знает только, что она единственная — у Тайджу вечно кровавый рот от трескающихся в ранки губ и он умеет обнимать, но так крепко, что ребра вот-вот лопнут и вонзятся в органы острыми костяными щепками. Юзухе нравится, когда он молчит и держит ее за руку на мессе, чадит ладан в кадильнице и свечи исходят ровным светом. Кажется, так мог бы звучать покой. — Он простит, он все прощает. — Я знаю, — Тайджу дёргается, прикрыв глаза. Витражи высвечивают его лицо синим и красным, Юзуха думает о том, как он смотрит на нее — не моргая, словно боясь потерять из виду. Даже когда она сворачивается у него на груди, как ночной кошмар — никакой и не ангел вовсе, вправду ночной кошмар, тяжёлый и острый, но Тайджу лелеет его, чувствуя, что обязан. Хаккай стыдливо отводит глаза и почти не ночует дома, предпочитая обитать у друзей из Свастонов — от него пахнет также, как от Тайджу, металлом, сигаретами и бензином; но он точно не станет таким же, как старший брат, Юзуха ему не позволит. Юзуха так боялась оставить младшего с Тайджу, что в итоге сама осталась с ним один на один. Ей теперь не страшно отдавить ему ноги, сплюнуть в рот, больно укусить в шею под кадыком или накрепко сдавить его голову между бедер. Он теперь сам этого хочет, он молится каждой части ее тела и вопрошает у пустоты, за что, за что именно она, почему именно в его руках ей суждено было стать настоящей женщиной — истечь кровью, пиная простынь, вытирать слезы с щек о его щеку. Под тяжёлой рукой Тайджу невозможно спать, Юзуха выныривает и спешно натягивает бельё, несмотря на то, что бедра изнутри влажные и липкие. Стирает запястья, больно бьётся носом о стену, чтобы кровь хлестнула по лицу вниз и залилась между ключиц по шее. Приходится спешно натягивать все подряд и бежать, бежать так, словно бы не ее жизнь от этого зависит — она и не зависит, она посадит брата за всё, что он сделал. На ней полно доказательств, а если не выйдет и полиция проплачена их вечными заказчиками из верхней прослойки общества, она сдаст его любой другой группировке, которой бы захотелось забрать Черных драконов под свое руководство. Коко и Инуи перейдут на сторону тех, кто сильнее, им все равно, где быть главными. Тайджу в любом случае натиска не снесёт. Тайджу через много лет вернётся, он всегда возвращается, и снова будет обнимать ее до хруста в ребрах и просить прощения, пряча гневный рык в сестринских коленях. Она не простит, потому что она не верующая, ей плевать, а он пусть отмаливает прощение до конца своей никчёмной жизни, разбивая в кровь лоб около ее ног, словно бы она церковь, которую он посмел так отвратительно осквернить. Юзуха молится под завывания ветра, бежит до жжения в напряжённых икрах и теперь точно знает, ради чего.