Маленькие трагедии

Что такое тюрьма? Откровение. Одиночная камера измеряется шагами, не метрами. Метр стандартен, шаг – это личное. Два шага в длину, три – в ширину, и пространство само с тебя снимет мерку. Взять сюда можно лишь то, что есть ты, настоящий ты. – И запрещаете мне говорить о глупости и мелодраматизме… Пауза. Стежками на сердце ложатся слова, на глупое сердце – чужие слова, с чужими словами легче. Тюрьма – колыбель. Спеленает с тебя плоть усталую, напоит тебя старого, напоёт тебе новому – настоящему, настоящее. Кто есть ты? Не моряк, не учёный, не грузчик, не контрабандист, не прячь ответ за профессию. Что есть твоё сокровенное? Два шага в длину, три в ширину – вот и всё, отведенное им пространство. – Сколько секунд? Неуместный вопрос – и этюд, без того очень хрупкий, рвётся, будто пергамент, который в спешке проткнули пером. Неприятно, обидно, но если быстро собрать, свести воедино лоскуты и секунды, то ещё можно его подклеить, и никто не заметит оплошности. – Просто пауза. В самом деле… Та рука, которой держал листы, сделалась вдруг Габриэлю чужой и ватной от тяжести – оказалось, что Дима ткнул подбородком ему в плечо. Неуместный жест. – Зачем? – по слогам произнес Габриэль. Вместо серых выцветших стен проступают шёлковые обои. Льётся свет за окном – не степное солнце, электрический свет фонаря на Поплеевской. Электрический, неживой – но такой же жгучий и иссушающий. – Поцеловать? Лизнуть? Носом ткнуться? Дима сегодня особенно юный и пьяный, весь какой-то ужасно взъерошенный. Вечно он так – не в такт. Потерпел бы немного, дальше по тексту все будет, но ведь сам же мешает расспросами, и секундная пауза длится дольше, удлиняется на объяснения, а время сыплется из-под пальцев на диван, на ковер и на покрывало – сыплется, сыплется, исчезает. – Пока не целуй. Звук поцелуев при расшифровке бы тоже отметили, а здесь, видишь – написано просто «пауза». – Ладно-ладно, всё, продолжай. – Не сбивай. Ведь ты сам же меня и сбиваешь. В самом деле, жестокий человек. Если ты не свободен в сердце своём, то не будешь свободен даже на площади. Площадь, впрочем – хороший синоним к расстрелам. Милостив был придумавший расстрелы и гильотины, жесток был придумавший одиночные камеры и подслушивающие устройства. Человек, передавший Диме листы, не был ни милостив, ни жесток – он, должно быть, считал, что так поступает правильно. Дима, не знавший, что делать с листами, и пришедший с ними к Габриэлю Онегину на порог, был жесток, как бывают жестоки дети. – Бесчеловечно пускать порнографию по радио! Давно пора устанавливать в камерах не только подслушивающие, но и подглядывающие… Трамваи звенят под окном, в ночном воздухе остро и тоненько поют рельсы. Дима звонко пытается хохотать вдохновенно-счастливым серёжиным голосом, и проносит бокал мимо рта. Ничего в нем особого нет, но тогда почему, Серёжа?.. – Ты перепутал страницы, – морщится Габриэль. Когда Дима впервые пришел к нему, он, наверное, тоже что-нибудь перепутал – этажи ли, подъезды, адреса в справочном бюро. Габриэль его раньше не знал, Габриэль о нем только слышал, и почти даже знать не хотелось, что за Дима такой вообще… (Двадцать два, третий курс, последний Серёжин мальчик.) А пришел, а стоял, чужеродный, как брызги гуаши на полотнах великих художников, распечатки в холщовой сумке держал. Говорил про Серёжу, про Колошму, какие-то страшные вещи, был весёлый и пьяный младенческой злой тоской.  Он был медь и кимвал, громогласое, трубное, звонкое, и от этого шума плыло всё перед глазами. И от этого звона самому хотелось кричать. НЕ ДОЛЖНЫ ПРОПАДАТЬ В ЭКСПЕДИЦИЯХ ЛЮДИ УМИРАТЬ КРАСИВЫЕ ХРАБРЫЕ НЕ ДОЛЖНЫ Как кричать, когда даже дышать невозможно? Габриэль не кричал – он учил. Габриэль научил его одеваться, научил целоваться и говорить; подобрал рубашки хорошие, и зашил поцелуями рот, огранил его жесты и пластику, и шуметь перестало, почти. Иногда отдается лишь, будто в эфире – помехами. – Габриэль, – сказал Дима, откладывая листы, – а может, мы просто так посидим? В морской бой поиграем... Нет, лучше в карты. Карты есть у тебя? – Есть, – сказал Габриэль. – Разве карты тебе помогут? Есть места, не отмеченные на картах. Не доходят туда поезда, не приходят оттуда газеты и весточки. Хочешь что-то узнать – напеки железных хлебов, сам ступай след в след за покойником. – Игральные карты, – Дима дёрнул плечом, отогнал кружева, как муху. – Чтобы играть. В дурака, в девятку, там, в Акулину... – Сам дурак, – говорит Габриэль. Дима как-то пришел к нему на порог – говорил, и смотрел глазами подменыша. Был несчастный, какой-то потерянный весь, и цеплялся за Габриэля, и растил в его рёбрах тоску, и искал в его бёдрах ответ – что-нибудь, что ему самому пригодилось бы. Он совсем на тебя не похож, Серёжа, он не старается – и какой я дам за тебя ответ?  (НЕ ДОЛЖНЫ ОСТАВЛЯТЬ В НАСЛЕДСТВО СВОИХ ЛЮБОВНИКОВ) – Ну, дурак так дурак, – покладисто согласился Дима, и совсем непокладисто встал. Совсем встал, и как будто поставили точку: перевернули страницу, а за ней – примечания, оглавление и анонс других книг издательства, что угодно – только не следующая глава. – Карты ищешь? – спросил Габриэль. – Нет, – сказал Дима, – Мне хватит. Хочу успеть на трамвай. И потом ещё что-то сказал, и ещё, и ещё, и слова его были похожи на камни – булыжники, которыми дети швыряют, чтобы разбить толстый лёд на реке над водой. Бум. Бум. – … это просто пиздец какой-то… Бум. – … самому не смешно?.. Не слова, а удары града. Бум. Бум. Бум. Не разбиться бы. – … Габриэль? Выключателем щелкнуло в коридоре. Яркий свет, из-за двери соринкой попавший в глаз, очертил резко комнату, книжные полки, журнальный столик — всё родное, знакомое до тошноты. – Дверь закроешь за мной? – пробило в висок, как пулей. Габриэль, зябко кутаясь, вышел в прихожую вслед за Димой, и вокруг проступила та жизнь, где тюрьма – это слово из авантюрных романов, а четвертого дня нужно сдать статью в научный журнал, отсидеть семинар со студентами в понедельник, и тянуть, каждый день из себя тянуть… – Дашь мне завтра серёжины реплики? – попросил он. – А я завтра приду? – огрызнулся Дима. Он ботинки уже шнуровал, сердитый и встрёпанный, и на миг представилось – не придет. Вот совсем, никогда не придет, оборвётся ниточка. Университет большой, ещё больше – город, затеряться легко. Затеряется, если захочет. Кто останется подо льдом? – Не придёшь, – согласился Онегин, и добавил, отчаянно не умея просить, – Я тебе постелю на диване. – Меня дома ждет прекрасный диван, – буркнул Дима, поднял глаза. От таких взглядов портятся сны, молоко, и весной облетают с деревьев листья. Габриэль даже не знает, где он живет. – На трамвай не успею, ну, выпускай уже. От таких криков рушатся города. Он же сам не заметит, как меня п е р е б ь ё т, но тогда почему, Серёжа?.. – У меня большая кровать. Два шага в длину, три в ширину, а вверх – до самого неба: сам знаешь, не будет больше других небес, кроме этого неба из бетона, стекла, арматуры и штукатурки. Дима вздохнул, передернул плечами, и начал разматывать шарф.