Метель

*** Ольга опустошает стакан и смотрит на Павла пронзительно. – Чё смотришь? Имею право. Рабочий день закончился. Иди домой, Рыков. – Олю трясёт, и на душе кроме пустоты ничего нет. И лишь жжение от коньяка её хоть немного, но бодрит. Так она ещё чувствует себя живой. Хоть на грамм. И Павел это замечает: строгая начальница предстаёт перед ним совершенно разбитой и потерянной. Он подходит к ней ближе и бурравит её глазами, словно пытается понять причину её поведения. – Налить тебе, доктор Рыков? – спрашивает она, потому что одной оставаться ей не хочется. – Оль, я могу тебе чем-то помочь? – выдавлиывает Паша из себя и осторожно касается её пальцев. Переживает. – Пей. – предлагает она и истерически смеётся. Они в тишине распивают коньяк, и когда остаётся пол бутылки, изрядно опьяневшая Оля начинает говорить: – Я месяц назад ребёнка потеряла. – теперь она и сама не понимает смеётся она или сдавленно плачет, слёзы лишь стекают по щекам, оставляя разводы от туши. – Оля, Олечка, – Паша берет его за руку, и замечает, что женщину трясёт крупной дрожью, он набрасывает на её плечи форменную куртку врача скорой помощи, – Ты поэтому пьёшь? – Нет, потому что Арефьев от меня ушёл. К гадалке, представляешь? – разумеется, его уход волнует её не больше, чем укатившаяся ручка со стола. И на душе у неё ураган и снежная равнина. Ольга медленно наливает коньяк в стакан и с ледяным спокойствием выпивает содержимое. Горечь от коньяка ненадолго, но даёт ей возможность почувствовать себя живой. Слова строгой заведующей или просто Олечки тяжёлым грузом отзываются в голове Павла Рыкова. Он вдруг видит в ней беззащитную и ранимую девочку. – Хочешь знать, как это произошло? Павел одобрительно кивает. Не столько потому что, действительно, хочет ворошить её недавнюю рану, сколько потому что видеть её такой несчастной не может. И если от рассказа ей станет хоть чуточку легче, он готов выслушать. Странно даже, они ведь друг другу никто. Их хорошими друзьями-то можно назвать с натяжкой... А тут... – В ту ночь метель мела. Белая и чистая. И ветер завыввл так зловеще, что я должна была догадаться. Но не успела. – Оля говорит сдавленно и пытается сохранять спокойствие, однако изнутри её ворочает. – Эта ночь всегда будет для неё самой страшной страницей жизни. – Я так счастлива была, когда узнала, что беременна, возраст всё-таки. Всё было так хорошо, я представляла себе будущего малыша, почему-то очень сына хотела. И вдруг тело сковало болью. Я вскочила с кровати, побежала в ванную, включила свет и сползла по стене, вопила что-то. Арефьев догадался скорую вызвать. Дальше ничего не помню: помню, что на полу в ванной маленький сгусток багрово-сизого цвета лежал. Присмотрелась, и будто оказалась в анатомичке. Ты когда-нибудь видел плод на 12-ой неделе? Маленький такой, не больше пяти сантиметров: ручки, ножки, глазки, словно бусинки. Очнулась уже в плате от холода и белого света. В душе равнина снежная. Я никогда не узнаю, кто это был: сын или дочка. Узнавать как-то не хочется. Тогда, в больничной палате бесило всё: похоронить не похоронишь — отходы класса B. Ходят все, маячат и говорят "Держись". А мне ничего не хочется. Даже сдохнуть сил не было. – Оль, у тебя всё ещё будет, слышишь? – Не будет, Паш. Ничего больше не будет. Больше не хочу. У меня та метельная ночка слишком многое забрала. – Оля пытается опустошить стакан, давится коньяком, и Рыков, заметив это, целует её в губы. – Прости, меня, Олечка, я не знаю, как это вышло. – Нормально всё, Рыков. Так, пьяные бредни. – Я тебя больше не трону. Никогда. – Не надо, Паш. – говорит она и не понимает, это алкоголь на неё так влияет или она, действительно, хочет ему довериться. – Обними меня, пожалуйста. *** Вечер плавно переходит в ночь, такую же метельную и холодную, как тогда, и Ольга падает в его мужественные крепкие объятия. – Я, милый мой, теперь лишь для метели нежная. Павел глотает ком, застрявший в горле и лишь поглаживает её тёмные локоны. Всё пройдёт. Пройдёт и это.