Глянь

Никогда Роллинз не думал, что вообще умеет ревновать, да ещё так жарко, чуть ли не до ненависти, когда хочется без слов пристрелить соперника и закончить этим собственные мучения. Он никогда не верил, что вообще способен любить, да ещё так крепко и всепоглощающе, что самому подчас страшно становилось от мыслей, роившихся в голове, от чувств и желаний. И никогда не ждал, что свалится оно всё на него не просто в сорок с хвостиком лет, так ещё и на работе, в месте, совершенно не предназначенном для чего-то подобного. Ну не располагал ЩИТ ко всему этому. И мало того, что предмет воздыхания окажется сослуживцем, так и целью для ненависти случится стать не самому простому из смертных. Но Роллинз всегда был «везучим». С самого детства. Его приятели находили щенков, котят, потерянные кем-то деньги. А Джек Роллинз находил только проблемы на задницу. С возрастом, похоже, ничего не поменялось. — Глянь-ка, — протянул Рамлоу и присвистнул, указывая куда-то за спину Роллинза. — Вот это сиськи! Оборачиваться не хотелось, потому что чуйка подсказывала — ничего такого уж важного он там не увидит. Разве что очередную причину в себе усомниться. Но неподдельное восхищение в глазах Рамлоу не оставило шанса проигнорировать восклицание. Надо же знать, против чего в этот раз предстоит бороться, отвоёвывая внимание. И лучше бы не оборачивался. — Роджерс, да? — обреченно выдохнул Роллинз. Если с предметом воздыхания ему в плане взаимности ещё очень повезло, то вот от взаимной ненависти судьба уберегла. Смилостивилась, стерва, хоть в этот раз. Потому что все, что когда-либо выпадало в немилость «мистера железный зад» становилось в итоге не самой радостной, но довольно-таки поучительной историей. Роллинз обернулся и едва сдержался, чтобы не зарычать в голос. Снова, все-таки он, снова неповторимый Роджерс — влажная мечта половины грёбаного мира и объект жгучей ненависти Роллинза. Точнее, к самому Кэпу претензий не было никаких. Тот, в сущности, был отличным мужиком, с характером, со своими, немного странноватыми понятиями и взглядами на сегодняшнюю действительность. Но не беситься при взгляде на него не выходило. И снова Кэп был не виноват в том, что природа-матушка и вита-лучи вкупе с сывороткой Эрскина вылепили из него эдакий идеал, золотое сечение человека. По образу и подобию, так сказать. Виноват не был, но всё равно раздражал. Роллинза бесил не сам Кэп, а то, какими глазами на него смотрели все остальные и в том числе Рамлоу… — И что я должен увидеть? — страдальчески вздохнул Роллинз, кинув лишь мимолётный взгляд на замершего с телефоном в ладони Роджерса. — Ты слепой, да? — воскликнул Рамлоу и едва не пропел. — Ты только глянь, какие сиськи! Мраморное совершенство! Зачем это всё приделывать к живому человеку? Нельзя сказать, что Роллинз так уж не понимал Рамлоу. Ещё как понимал, все понимали и капали слюной вслед одному из самых горячих мужиков ЩИТа. Кэп и правда был великолепным образчиком своей породы. Красивый, мощный, сильный. «Мечта пидораса!» — как прозвал его тот же Рамлоу. Может, и мечта, но не для Роллинза и, хотелось бы верить, что и не для Рамлоу. Вот только врать самому себе опасно для целостности крыши. — Обкончаться, — хохотнул тот и ткнул Роллинза в бок. — Спорим, что он на свои сиськи стакан с кофе спокойно поставить может? — Спорим! — тут же протянул свою пятерню Лаки и тут же заскулил, с трудом выдергивая руку из ладони командира. Не хотел Роллинз спорить, и наблюдать за Кэпом тоже не хотел. Но как оставить любовника любоваться другим мужиком? Тем более таким… идеальным. Захотелось сплюнуть на пол, закинуть Рамлоу себе на плечо и уволочь в тренерскую, чтобы доказать, что и он хорош, а может быть, даже и получше будет. И наплевать, что сам Роллинз на пару дюймов повыше Кэпа. Ну да, в плечах они размах одинаковый имеют, но там модификация, а Роллинз себе все сам выстрадал. Вот только он от груди три своих веса жать не может, не бегает со скоростью среднего автомобиля, не может выпрыгнуть из окна пятого этажа и остаться целым. Роллинз вообще много что «не» — и именно это заставляло сгорать от ненависти, едва Брок замечал что-то в Кэпе. — Не спорю, — привычно отмахнулся Роллинз, спеша отвернуться, чтобы не видеть, как мистер Совершенство и правда поставит себе на грудь стакан/ноутбук/небольшое такое здание, подтверждая догадки Рамлоу в своей исключительной идеальности. За последнее время случалось убедиться в том, что этот модифицированный хрен не знает слова «невозможно». — Черт! Реально! — воскликнул Рамлоу, подтверждая опасения Роллинза, и сунул средний палец под нос Лаки. — Выкуси и никогда не сомневайся в нашем полковнике. — Да кто в нем сомневался, — буркнул тот и в одно касание к экрану телефона перевел на счёт Рамлоу проспоренную двадцатку. Роллинз только скрипнул зубами. Что он мог сделать? Оттащить Рамлоу в сторону? Зажать в угол и всё ему выложить? Вывалить на голову сомнения в самом себе? Рассказать про ревность, про неуверенность? Попросить больше не пялиться на Роджерса? Учитывая, что последнее вообще из ряда фантастики и достижимо только посредством выкалывания глаз. Хотя попросить-то он как раз может, но Рамлоу-то не виноват в личных загонах любовника и как-то решать их не обязан. Нельзя сказать, что Роллинз не пытался дотянуться хоть частично до параметров Кэпа, вот только у человеческого тела есть границы, за которые оно выйти не может, как ни рви жилы. Нельзя превозмочь природу, нельзя. — А теперь жрать! — постановил Рамлоу, как-то сразу позабыв и про Роджерса, и про его каменные сиськи, и направился в сторону столовой. Роллинзу же осталось опустить штангу обратно на стойку, утереть лицо оставленным специально для него на скамейке полотенцем и отправиться следом, потому что на вопрос «какого хрена с тобой происходит, сладкий» отвечать не хотелось от слова совсем. А он будет задан обязательно, стоит только промедлить. Потому что если себе соврать ещё получится, то у Рамлоу чуйка на любой пиздец, даже в личном плане, работала всегда на сто один процент. Лучше бы он в поле таким проницательным засранцем был. Роллинзу жилось бы куда проще. — Слушай, сосиски те, немецкие, сегодня в меню есть, — подмигнул Рамлоу, снова приголубив, от большой любви естественно, локтем в бок. — Колбаски, — как-то чисто автоматически исправил Роллинз, походя отмечая, что к их разговору прислушиваются бойцы из других отрядов. Неужто ожидают какое-то шоу или, на худой конец, скандал, прекрасно зная характер командира альфы. — Это для других колбаски, а в твоём случае сосиски, даже сосисочки, смекаешь? — поиграл бровями Рамлоу и на раздаче взял двойную порцию этих самых «сосисочек». И все ради чего? Чтобы жрать их так, чтобы Роллинзу жарко и тесно в собственном теле делалось. Ведь знал, поганец, как действуют длинные продолговатые предметы в его болтливом рту. — Горазд же ты жрать, приятель, или не жрать, а для чего другого набрал, а, Рамлоу? По швам не разойдёшься? — усмехнулся кто-то из другого отряда, отпустил ещё парочку едких и не самых приличных замечаний. Роллинз замер, готовый собственный поднос обернуть вокруг шеи того сказочного долбаёба, который рвущееся из пасти дерьмо проконтролировать не мог. Но Рамлоу даже ухом не повёл, лишь вскинул руку в понятном на почти всех языках мира жесте и под гогот остальных бойцов двинулся дальше. — Зависть — страшная штука, сладкий. И не все умеют правильно завидовать. И ведь снова не поспоришь. Роллинза Рамлоу выбрал сам, подкатив в первый же день, как их судьба свела на стрельбище. Не было тогда ещё Страйка, сотен отработанных часов в разных связках и позициях, и это он сейчас не про секс. Только яркая улыбка, оценивающий взгляд и предложение, подкупающее своей новизной: — Эй, здоровяк. Ты красивый, я свободный. Так чего не совместить организмы на разок-другой ко всеобщему удовольствию? Отказ, как выяснилось, не принимался. Роллинз не считал себя красивым, не со шрамами, из-за которых перекосило половину лица. Не с титановой пластиной в челюсти и кривыми звёздами от пулевых на брюхе. Но Рамлоу всегда смотрел так, что любые сомнения меркли и забывались. Да и до сих пор смотрит. Лишь иногда позволяя себе пялиться на Кэпа, хотя временами кажется, что чисто в гастрономическом смысле. — Детка, это же как произведением искусства любоваться. Красиво, ну и всё на этом. Его трогать не нужно, одного взгляда достаточно. Хочешь, смотреть не буду? Я могу! — попробовал объясниться Рамлоу, заметив в первый раз негодование на лице любовника. Роллинз хотел, но каждый раз отвечал одно и то же — нет. И не потому, что не мог чего-то запретить Рамлоу, к примеру, ездить непристегнутым тот перестал почти сразу. А просто не хотел. Верил Роллинз в то, что «ты красивый» всегда будет звучать только в его сторону. Верил Рамлоу до конца, до самого донышка, доверял ему. Но всё равно ревновал и бесился, что не укрылось от хитрых желтых глаз. — Так любой мужик устроен, сладкий. Мы всегда и во всём конкурируем, даже там, где это совсем не нужно. Роллинз не знал, что умеет так любить и ненавидеть, не догадывался даже, что в нем может бушевать такой неоднозначный вихрь эмоций. Роллинз знал, что Рамлоу не свернёт налево, возвращаясь вечером домой. Знал, что он не ляжет с другим в койку, сам не сунется и никого чужого не подпустит. Знал, что в сорок с лишним лет наконец получил то наивное «долго и счастливо». Знал… но каждый раз бесился, слыша: — Глянь-ка на Роджерса, сладкий.