Обезьянка Чи-чи-чи

Ох и хороша бражка Звягинцевых! Подобрели в один миг все. И жены, которые мужей обменять решили на соседей, и мужья, которые, психанув, метелили друг друга коромыслами. Макеевна улыбается, шутки шутит, пьет, кажется, больше всех, а сама все в сторону кирпичей поглядывает. Пьяная мысль с одного ей положенного пьедестала так и не сходит. Ей еще с десяток надо для бани прикарманить, а потом можно и отдохнуть. Коля и Саня вроде больше других окосели после переживаний дневных, Лида и Валя в скором времени начинают добродушно улыбаться и молчать, намекая, что гостям пора восвояси. Макеевна, громогласно расхохотавшись, замечая про себя, что примерно с того же началась вся эта история, когда ее взятку Арефьев и Звягинцев распробовали так, что на ноги подняться не смогли, тяжело встает из-за стола и бредет в сторону своего дома. Пес, верный компаньон, рядом семенит. Один он ей помощник в нелегком деле. Если покажется на участке Лида или Валя, которые знать не знают о ее контрабанде, то только псинка сообщит об этом яростным тявканьем. Щенок еще, не дорос до полноценного друга человека, и потому имени у него нет. «Ой-ой-ой, распрыгался», — ласково журит его Макеевна, за ухом слегка проводя пальцами. Проходя мимо заветной кучи кирпичей, неизвестно как на самом деле на общем участке Арефьевых и Звягинцевых появившейся, Макеевна тормозит и губы серьезно поджимает. Жаба душит уже прямо сейчас. Хозяева спать ложатся, нечего такому добру без дела лежать. Качается Макеевна, в улыбке расплываясь, вечер на дворе, в ее задумке тяжело будет. Хоть и говорила Лида, что «куча тает прямо на глазах», не останавливает это ее. Неровной походкой семенит Макеевна к куче и берет парочку кирпичиков, которые может унести. Ноги плохо держат, потому уж очень шумно это у нее получается, тихо крепким словцом она кроет свою неуклюжесть. И тут пес начинает вновь яростно тявкать. Макеевна хоть уже и набила руку в таскании кирпичей так, чтоб никто о ее пагубной страсти не узнал, все равно не успевает скрыться. Делает пару быстрых шагов в сторону, а потом со всего маху спотыкается. Один кирпич отлетает к калитке. Охает она громко, понимая, что ушиблась ненароком. — Макеевна, душа моя, — насмешливо зовет ее разомлевшая от примирения с мужем Лида, а при этом слышен еще веселый смех Вали, — ты что ль кирпичи тут осваиваешь? Молчит Макеевна, понимая, что смысла в том, чтобы скрываться теперь нет. Это все бражка хорошая и драма сегодняшняя, а то так не миновать бы скандала. Разворачивается она и виновато на соседок, что смехом заходятся, глядит. Вроде стыдно, а вроде и весело. Макеевна такая баба, что ей всегда есть что сказать, но тут, в потемках, сидя на сырой земле, ничего на ум не приходит. Пойман, значит, вор. Да и подруги ее уже в такой кондиции, что сами кое-как передвигаются. — Ты теперь не Макеевна, ей-богу, — валится со смеха Валя. — Ты самая настоящая обезьянка Чи-чи-чи… — Не зря воздухом подышать перед сном вышли, — хватаясь за живот, заканчивает за нее Лида. Макеевна и сама смеется, глупой вся эта ситуация кажется, кое-как поднимается она на ноги, а руки все равно за «убежавшим» кирпичом тянет. Понимает теперь она, что в этой малой компании от своей клички не отделается. Ну и ладно. Шутка ведь добрая. И скандала нет.