Мир наркотического спокойствия

Сбитое дыхание, агония и кромешно-чёрное пламя в глазах. Чувство неподвижности, заточённости в самом себе, когда разум мечется в своей параллели, расходясь с холодным исколотым телом. Чувство, будто погребён заживо, под километрами тяжёлой, сырой земли, блокирующей каждое движение, расползающейся по всему телу и окутывающую смертной пеленой. Разум затуманен, но мозг не выдерживает, заставляя метаться в поисках объяснений. Психоделический арт-хаус, настигший с головой, утаскивает в недры подсознания, заставляя отвлечься от физической боли, уходя от реальности, из которой так долго искал выход, но иллюзия растягивается лишь на пару секунд, не более, выкидывая обратно в реальность с новой силой, так, что разбиваешься на миллион кусочков прежде, чем успеваешь осознать, до чего вновь докатился. Кричит, не выдержав, раздирая и без того надтреснутую глотку, хотя слова кажется тонут в пожелтевшем кафеле ванной, не выходя даже за её границы. Сонхун скулит от безвыходности, стонет и стучит ноющим кулаком об пол, зовя Джеюна. Но тот слишком далеко, чтобы услышать, слишком далеко, чтобы прийти, а даже будь он рядом будь - на расстоянии протянутой руки - не смог бы сделать ничего, чтобы вытащить его отсюда, из этого сакрального состояния, в которое он себя загнал, не сказать, что по самой доброй воле, скорее от безвыходности и в поисках смысла, но всё же сам, без чьей-либо помощи, пожалуй даже наоборот отторгая её, с головой утопая в собственных ошибках. Легкие и глотка сгорают, по ощущениям, пропуская сквозь себя перманентные, хриплые крики и просьбы о помощи, обращённые в пустоту. Пустоту, чьё имя назвать хочется и чьи тёплые руки почувствовать на своих, но невозможно и от безвыходности хоть на стену лезть, разрывая связки кричать ещё сильнее, но тело будто не позволяет, блокируя каждое движение, оставляя лишь задыхаться в собственной беспомощности вперемешку с агонией и смертельной мукой. С силой стиснуть зубы - последнее что остаётся, боли нет, но едкий запах крови пробивает нос, а в рот, кажется, льётся железо. Лежать на полу захлёбываясь в собственной крови и желании выблевать вместе с этой болью и все органы наружу, превращая мнимую пустоту в настоящую, не оставляя ничего живого "на" и "в" и без того изнемождённом теле. Джеюн находит его на полу уже совсем почти без сознания, приводит в чувства и укладывает на кровать. По инерции, по привычке, одно и то же круговоротом каждый раз. Сонхун скоро проснётся. Сжимаясь и утыкаясь в его плечо, он снова будет вслух повторять свое бесконечное 'прости', цепляясь за чужую холодную руку, что гладит и перебирает его волосы. Ему стыдно, он знает, он обещал. Парень шепчет извинения, что, кажется, сотканы из осколков, жалящих не хуже плавленого свинца по голой коже, будучи в полумрачном бреду, но трезво осознавая каждое слово. Срываться тяжело, но держаться чуть дольше ещё сложнее. Дрожь, что проникает тонкими иглами под самую кожу, скребет кости, впивается в органы и заползает мятой проволокой как можно глубже, не оставляет выбора, кроме как сорваться за новой дозой в надежде хоть на минутное, хоть на секундное спокойствие и немое отречение от этих злосчастных мук. Воздух плавится. Сонхун падает на потолок, когда смотрит на лицо Джеюна над собой, когда заглядывает в его стеклянные глаза, пытаясь отыскать там хоть каплю чего-то живого, чего в нём самом уже давно нет и следа. Немой скулёж и вжатое в стену горло младшего. Его мокрые щеки. Всё отдаётся внутри Джеюна громогласными ударами сошедшего с ума сердца, что пропускает через себя электрический заряд каждый раз, когда он рядом, каждый раз, когда заверяет, что этот раз точно последний, каждый раз, когда снова клянётся слезть. Джеюну больно, и каждый раз всё больнее - демонстративная пытка, но нежелание уйти. Всё рушится и превращается в осколки, с цветом боли на своих краях. Сонхун виноват, и оба это знают, но ни уйти, ни отпустить никто не решается. А Сонхун и вправду виноват. Виноват во всем, что сейчас происходит. Ужасный лицемерный эгоист. Трус, что сейчас вжимается в чужое плечо, и не может сделать совершенно ничего, кроме как снова молить о прощении и лепетать пустые обещания, которые действительно надеется исполнить, но надеется недолго, а лишь до следующей ломки. Он не хотел, чтобы так получилось, но погрязает в этом всё больше и больше каждый раз, перманентно и поглащающе, уничтожая и без того уже донельзя размытые границы. Абсолютно каждый раз. Отвратительно. Тяжёлые мысли усиливают ломку, так что приходится заново вдалбливать себе в голову одно и то же: сделаешь это ещё хоть раз — перечеркнёшь все старания и окажешься слишком далеко сзади, когда так усердно шёл сюда вымученными шагами, будто босиком по битому стеклу. Даже в поисках кратковременного облегчения, даже в надежде почувствовать себя лучше хотя бы на секунду - нет. Цена слишком высока. Поджав губы, Сонхун закрывает лицо руками, рвёт волосы и мотает головой в попытке избавиться от дурацких мыслей. И у него получается. Вода - как единственное оставшееся седативное - и снотворное. Из двух зол остаётся выбирать меньшее и он проваливается в сон на несколько десятков часов, лишь бы не ощущать на себе течение этого гнусного времени, что будто режет тело по кусочкам, а вместе с тем и оставшуюся силу воли. Джеюн помогает ему надеть пальто и наматывет вокруг шеи тёплый шарф. Дорога до клиники довольно долгая, и порядком вымотанный Сонхун успевает задремать на переднем сидении. Стены у больницы белые, как и халаты у строгих медсестёр. Требования, законы, послушание и постоянные жертвы. Он готов слушаться, готов делать, что говорят, потому что пообещал самому дорогому человеку. Здесь ему обязательно помогут, он знает и верит. Верит Джеюну, что каждую неделю приходит его навещать и сколько бы Сонхун не просился домой, сколько бы не уверял, что урок теперь точно усвоил, в ответ всегда одно: "Потерпи ещё немного, ладно? Я обязательно заберу тебя отсюда, когда ты будешь совсем здоров", и он верит, ведь Джеюн позволяет себе верить и крепко сжимает в объятиях перед уходом каждый раз. Этот год был слишком тяжёлым для обоих, но когда кончится зима, всё снова наладится, они верят. Оба верят.