Соловей

22 июля — Почему вы с таким презрением относитесь к балету? Вернувшись к вечерней репетиции, я тут же был озадачен Инной Михайловной и отправлен к Давиду. Но вместо того, чтобы сразу перейти к делу, решил задать ему пару вопросов. — С чего ты взял? — произнес Давид, не отрываясь от бумаг, разбросанных по всему столу. В самом центре класса дети водили хоровод, тихо играла музыка. До них явно не было никакого дела. И что за преподаватель из него выходит? Но этого я не сказал, а только начал перечислять: — Постоянно отворачиваете голову, проходя мимо студии; если я здороваюсь, дергаетесь; а в тот раз, когда я забыл дома чешки и попросил у вас, то просто бросили их под дверь. Давид пожал плечами. — А, я понял. Вы ненавидите конкретно меня, да? — Я замолчал, потому что не понимал как вообще выдал нечто подобное. — Ты зачем пришел? — Надо станок подкрутить, то он от пола отходит. Доски немного рассохлись и гвозди расшатались. — Чего ты хочешь? Этому зданию и станку больше, чем всем ученикам вместе взятым. Отвертка в подсобке. — Она закрыта. Давид кинул ключи и я, естественно, не поймал их. Они пролетели мимо и звонко отскочили от стены. Но никакой реакции. Расправившись с этим заданием, я начал тренировку в привычном ритме, вот только на этот раз все было по-другому. Я как-то быстро утомился, пот бежал градом, мышцы горели, а ноги ели держали. — Может перерыв? — тяжело дыша, предложил я. — Устал? Да ты даже и половины сил не истратил. Потрудился всего ничего, а уже отдыхать вздумал. Слышат не желаю! Когда скажу тогда устанешь. А не скажу, будешь всю ночь плясать не останавливаясь. Всего на миг показалось, что я не выдержу и сдамся. Ноги подогнутся, и я упаду, руки вывернутся до предела и отвалятся, как старые ветки векового дуба. Я не чувствовал спины, пальцев на ногах, даже шею больше повернуть не мог. Стал марионеткой на негнущихся проржавевших шарнирах. Тут, краем глаза я заметил сквозь стеклянное оконце в двери фигуру. Высокую, крупную и темную. Давид. Наши взгляды встретились, но он не ушел и глаз не отвел. Он ждал. Собрав все силы, я вытянулся как струна, расправил полечи и развернул корпус. Ступни сами сложились в нужную позицию и с разбега я прыгнул, вытягивая рабочую ногу, а затем приземлился, ставя ноги в изящную sur le cou-de-pied. — Можешь, когда захочешь. — Инна Михайловна постучала веером по своему запястью, вместо одобрения. Взглянув на дверь, Давида я уже не увидел. Там было пусто. Оставшееся время пролетело незаметно, я действительно выложился на полную, словно его краткое присутствием каким-то невообразимым образом подстегивало. — Разрешите вопрос? — Инна Михайловна кивнула. — А вы давно знаете Давида Авраамовича? — Сегодня хорошо отзанимался, так уж и быть отвечу. — Она подошла к станку и облокотилась на него. — Я неплохо знакома с его отцом. Раньше это здание принадлежало ему, затем он передал право собственности сыну. А у Давида не заладилось, и он почти разорился. Не потому, что глупый или сильно разгульный, а просто кое-что произошло и ему не было никаких дел до спорткомплекса. Авраам вскоре перестал с ним общаться, они сильно разругались на какой-то почве. Денег больше не давал, и Давиду пришлось самому выкарабкиваться. Сдавать в аренду все помещения для него было в тягость, да и никто не хотел, а вот покупатели нашлись. Для них выгодная сделка. Поэтому осталось всего ничего: пять классов и одна подсобка. А наша академия уже много лет арендует для одаренных учеников здесь студию, поэтому ты здесь. — Вы сейчас меня похвалили, мне не послышалось? — я улыбнулся. — Смотря как честь академии отстоишь, а там посмотрим. — А что случилось с Давидом Авраамовичем? — Ишь какой любопытный сегодня, — Инна Михайловна стукнула пару раз по моему плечу. — Сделаешь пируэт, может расскажу. Не думая ни секунды, я встал в позу и сделал два вращения. — Хорош, — протянула она. — Тогда слушай. *** После достойной тренировки я всегда ощущал диссонанс: с одной стороны меня переполняло блаженное чувство внезапного счастья, с другой всепоглощающая усталость. Я ели переставлял ноги, и засыпал на ходу. Другое дело, когда отработка была плохой, но изматывающей. Тогда я не мог уснуть, прокручивая в голове каждую ошибку, каждую погрешность в движениях. Сейчас я пребывал именно в первом состоянии. Состоянии безмятежности и удовлетворения. Но как всегда долго продолжаться оно не могло. А еще никто не отменял вечернего мытья полов. Уже как обычно набрав воды, я почти дошел обратно к студии, как в глазах потемнело и я, не удержавшись, упал на колени. Ведро с водой с оглушительным лязгом опустилось на пол, слегка расплескав воду. — Что тут происходит? — Давид показался из-за двери своего класса, и уставился на меня. — Чего шумишь? — Извините. — Убери тут. — Он хлопнул дверью, а я приподнялся, тяжело вздыхая и потирая голову у висков, и побрел к себе. В чем я провинился перед абсолютно незнакомым человеком? То, что рассказала Инна Михайловна не приоткрыли почти никакой завесы. Она так и не сказала в чем причина ссоры, а только пробежалась по верхам: проблемы с отцом, почти банкрот, нелюдимый одиночка. А еще в прошлом он был танцором балета. Но затем, неведомым образом, переквалифицировался на народные танцы и теперь преподавал их пару раз в неделю. Зато теперь ясно почему он с такой неохотой и безразличием приходит в класс. Оставляет детей на произвол, и почти ими не занимается. Все ради денег, а не ради творчества. С таким подходом разве дети полюбят танцы? Станут гореть ими, как горел я балетом? Они просто проводят весело время, а не обучаются. Удивительно, что конкурс они все же выиграли. Настроение совсем испортилось, и быстро пройдясь мокрой тряпкой по прогнившему паркету, я присел около зеркальной стены. Пучок золотистых волос, собранных на затылке, я распустил, и они россыпью легли на бледные плечи, оголенные в вырезе «лодочкой». Я прикоснулся к отражению, провел по светлым ресницам, тонкому носу, пересохшим губам, выступающему подбородку. Сколько еще я останусь вот таким? Сколько уже упустил… Ежедневно я укорачиваю свой путь и приближаюсь к неизбежному. Но не могу остановиться, так как должен сыграть главную роль в жизни. Завороженно наблюдая в детстве за прекрасным белым лебедем, я воображал распахнутые крылья, которые отрастут у меня, как только я окажусь на сцене. Естественно, ничего подобного не произошло, но мечта осталась — ведущая партия в «Лебедином озере». Мелкие награды и призы в академии, отборочные туры, всероссийский конкурс — все это лишь этапы к ее достижению. Но я увядаю, становлюсь менее пригодным и прихожу в более худшую форму. Хотя все утверждают обратное. «Посмотри какой ты подтянутый, какой красивый, какой гибкий и изящный» говорят они, совсем не понимая о какой форме я говорю. В душе ведь пусто. Даже удовольствий в жизни лишь два: еда и танцы. А большего я и не знаю, никогда не испытывал. Сверстники давно познали первую любовь, некоторые даже жениться успели, а я навсегда помолвлен лишь с балетом. У нас довольно страстные отношения, в которых не обходится без ссор и непонимания, но в конце концов мы все же счастливы. Вот только в последнее время я не уверен в этом самом «счастье». Нет, танцы не разлюблю никогда, просто это так трудно. Ожидания, еще ожидания, снова ожидания. Да сколько можно? С каждой новой победой становится только тяжелее. На меня наваливаются со всех сторон и ждут, что же я покажу еще, как проявлю себя, оправдаю ли надежды. Как я устал. Я прижался коленями к груди, обхватив их руками и расплакался. Боль душила меня, отказываясь отпускать, и сотрясала все тело крупной дрожью. Сердце билось в конвульсии. Кисти безвольно болтались, ноги свела судорога. Слезы уже промочили тонкий лонгслив насквозь, когда кто-то окликнул меня. Чувствовал себя так, точно душу выдернули. Лицо горело и щипало, нос заложило, и я ели дышал через рот. Через мутную пелену я разглядел Давида. Мы оба молча глядели друг на друга несколько минут. Я не мог заставить себя встать, или хотя бы сильнее оторвать голову от колен, а только безучастно моргал и ждал. — Почему ты еще здесь? — начал Давид спокойно. — А вы? — пробубнил я себе под нос, почти шепотом. — Вернулся за папкой. — Он подошел ко мне и присел рядом на корточки. — Почему плакал? — Мне и поплакать нельзя? — я утер рукавом слезы со щек. — Что-то случилось? — Лицо Давида было непроницаемым и становилось жутко от искусственно созданной заботы. Лучше бы он ушел. — Просто вымотался, вот и все. — Ты видел который час? Уже начало двенадцатого. Давай отвезу домой. — Спасибо, я на метро. — Тебя никто не спрашивает, поднимайся и пойдем. Я был не в том состоянии, чтобы противостоять словам, поэтому как запрограммированная машина встал и пошел за ним. Хотелось только скорее лечь на диван и провалиться в сон. Завтра все вернется на круги своя, и, с новыми силами, я стану танцевать лучше прежнего. Истерика в студии — всего лишь мимолетная слабость, которую я еще допускаю. Она начинается всегда одинаково: долгие обиды и неудовлетворения вмиг обрушиваются на тебя из-за незначительной мелочи. Сегодня ей стало неловкое падение. Но с каждым разом я стараюсь все больше, и когда-нибудь приду к полному их исчезновению. Я сам выбрал такой путь, и не могу отступить, показаться трусом или слабаком. Хотя поехать на машине Давида все же небольшое упущение, которое я тоже обязательно исправлю. — Говори адрес. — Давид захлопнул за мной дверь на пассажирском сидении, и я вытянулся, расслабляя ноги. — Митино, а дальше я сам. — Вот же упрямый. — Не упрямый, а привык. Каждый день иду пешком до метро, затем еду в студию. — Думаю ты и от метро к студии на автобусе не ездишь. Я прав? — Да. Это как дополнительная тренировка. — Понимаешь же, твоя выносливость не бесконечна. Если танцор вялый и уставший это влияет на весь ход выступления. И питаться ты должен лучше, а не одной водой из кулера. — Давид завел мотор и, слегка постукивая пальцами по рулю, отъехал. — Все то вы подмечаете. — Моя обязанность следить за чужими детьми. — Я уже не маленький, мне скоро девятнадцать. — Самый, что ни на есть детский ответ. — Для меня ребенок, причем не очень послушный. Я хмыкнул и сложил руки на груди. — Раз так считаете, буду задавать вам глупые вопросы, а вы постарайтесь ответить. — Умеешь выкрутиться. Ну и что такого хочешь спросить? Давид решил помочь, не заткнул и даже пошел на диалог. Надеюсь, все это он делает не из жалости ко мне. — Правда, что вы занимались балетом? — Правда. Но не хочу говорить об этом. — Опять хотите, чтобы я замолчал? — Я дал тебе шанс, но вопрос меня разочаровал. Да и с чего ты взял, что я вообще хочу с тобой разговаривать? Мы неправильно поняли друг друга. Послушай, я не отношусь к тебе с презрением, как ты сегодня сказал мне. Я никак к тебе не отношусь. Ты просто ученик в одном из моих помещений. Но только я все равно несу какую-никакую ответственность за всех вас, поэтому решил подвести. Ты слишком устал, мало ли, что могло произойти по дороге. — Кажется это называется «забота». — Ничего подобного, но называй как вздумается. Я вздохнул и развязал бант на шее. На репетиции я всегда надевал черную кофту и легинсы, но в обычной жизни предпочитал рубашки. Не важно было ли на улице плюс тридцать или минус двадцать, я просто доставал из шкафа очередную, а под воротник завязывал шелковую ленту. Прямо такую, какой подвязывают пуанты. В группе однажды пошутили, что я одеваюсь как граф из готического романа, и мне понравилось. Хотелось, чтобы с первого взгляда люди сразу понимали, что перед ними кто-то особенный. Аристократичный и грациозный, настоящий лебедь. И снова мыслями я вернулся к Одетте. — А вы слышали о постановке Мэтью Борна? Давид слегка вздрогнул, видимо не ожидал, что я вновь заговорю. — Мужская версия «Лебединого озера»? — Ага. Все партии лебедей исполняют мужчины. Возможно ли у нас поставить такое? — Не думаю. Все неправильно поймут, или интерпретируют совсем уж в извращенной манере, — быстро ответил он. — Но ведь это великая вещь. Такая же как для мюзиклов «Гамильтон». — «Гамильтон» — американское наследие, а Мэтью Борн переиначил изначально гениальную задумку Чайковского. А ты хочешь стать лебедем, да, Соловей? — Ничего я не хочу. — Говорю же ребенок. Просто кто согласится тебя тренировать. Твоя академия? — Вы, — внезапно выдал я, а Давид рассмеялся. — Большей чепухи не слышал. — Вообще-то я очень неплохой танцор и прилежный ученик. За мной партия принца из «Щелкунчика», а сейчас я солирую в «Рапсодии» Фредерика Аштона. — Вот и занимайся. Митино, приехали. Давай выходи, — приказал Давид, но я все сидел. Не понимаю, что заставило меня выдать свою сокровенную тайну и оберегаемую мечту. Почему вдруг попросил его быть моим тренером. Я смотрел на него в отражении зеркала заднего вида, точно ожидая, что он с радостью примет мое предложение. — Ну, чего сидишь? Уже почти двенадцать. Я тоже спать хочу. Эти слова вывели меня из оцепенения. — Простите, я не подумал. Вы где живете? — Марьина Роща. — Боже, так далеко. Тогда еще раз простите за неудобство. Я пошел. Доброй ночи. — Доброй. А о самом главном, так и не спросил.