Соловей

24 августа Выхожу на сцену. Путано объясняя судьям как тут оказался. Прожектора слепят, голова раскалывается, меня подташнивает. Не стоило пить оставшиеся таблетки. Падаю на колени и умоляю включить музыку. Слышу крики какой-то женщины, затем ругань. Приглушают свет и я распрямляюсь, вглядываюсь в зал. Там суматоха. Обеспокоенные зрители, в основном родственники и знакомые выступающих, перешептываются. А в судейских рядах Инна Михайловна что-то доказывает со слепой яростью. Она против меня. Она хочет убрать меня. — Прошу, выслушайте! — Но меня не слышно, тогда я повторяю громче, почти кричу. — Уйди, Соловей! — откликается Инна Михайловна. — Я выступлю и точка. — Уверенность с которой я выскочил из такси пятнадцать минут назад, только росла. Сейчас все вокруг для меня заглушалось одним желанием, которое буквально жгло изнутри. Волоком притащившись сюда, я сбросил костыли лишь у самого входа на сцену. Все смотрели на меня как на умалишенного, а парня, готовившегося выступить, я буквально оттолкнул и выскочил вместо него, на суд публике. Сейчас же, с затаенным дыханием, я моли всех существующих и мифологических богов об одобрении. — Знаете, — начал я, но меня попытались перебить, тогда я спустился по лестнице прямо к судьям. — Знаете, когда мне было четыре я впервые влюбился. — Я упер руки в столик перед ними, смотря прямо в глаза какому-то представительному мужчинке, который показался мне председателем. — Уверяю, что ни у кого такого больше не было, никто не был так счастлив, никто такого не испытывал. — Все замолкли в одночасье. — Я влюбился в танец, а он ответил мне взаимностью. Многие годы мы жили в идиллии и согласии. Прошли трудности: недостаток денег, смерти близких, депрессии, скандалы. Но я никогда не думал отказаться от него. Никогда. Я готов был бросить все, устроиться на сотни подработок, лишь бы не уходить. Но одна случайность — перекрытая дорога или неожиданная встреча — что-то из этого изменило меня, мое будущее. И мне придется отказаться от мечты навсегда. Никогда больше не станцевать партию мечты, знаете, Король лебедей в постановке Мэтью Борна. Такая заманчивая и глупая, но я хотел. Очень хотел. Никогда больше не услышать оваций, которые так поддерживают после тяжелого выступления, они дороже любых денег. Вам наверняка знакомо? Никогда больше не любить. Просто не любить. Поэтому, позвольте в последний раз отдаться балету. — В глазах стояли слезы, а руки я воздел к свету, точно обращался к кому-то там, наверху. — Прошу. Это все, что я хотел сказать. Спасибо. Вернувшись на сцену на одеревеневших ногах, я склонил голову. За кулисами проглядывали знакомые лица. Костя смотрел со смесью страха и восторга, словно еще чуть-чуть и он бы выскочил поддержать меня. А Тоша начала аплодировать и кричать, чтобы оркестр начал играть. Я услышал как кто-то крикнул «Рахманинов», затем, вновь, голос Инны Михайловны (сумасшедшие!) и заиграла она — последняя музыка, для моей последней работы. Я выбрал балет лишенный чрезмерных технических сложностей, но переполненный тонкими нюансами, что создавало гармонию тела и разума. Балет — преодоление себя, все держится на любви к своему делу. Ты должен репетировать, даже если устал, с болью и на таблетках. До изнеможения, потому, что каждый пропуск — это не остановка, а шаг назад. И, наконец, это кончится. Так почему же я не рад? В ушах стояло настойчивое, фантомное: держи ритм! Тяни ногу до конца! Следи за плечами! И я подчинялся этому голосу. Слышал оркестр, попадал в ритм, но мог думать только о том, как же, черт возьми, больно. Каждый раз, делая прыжок, я точно приземлялся на раскаленные угли или стекло. Что-то невидимое вонзалось в ступни и внутри я кричал. Кричал так сильно, что легкие начали кровить. Но, также, я отдавался эмоциям, движениями рассказывал заложенную историю, прощался. И к середине танца кроме восторга и внезапной эйфории уже ни о чем не жалел. Здесь мое место. Здесь я и останусь. Меня захватила страсть, агония и дикое влечение. Будто из меня во все стороны расползлись тонкие нити-паутинки, подсвеченные теплым светом и я следовал за ними. Чувствовал как сердце останавливалось в особо трудных местах, а в глазах временами темнело, что приходилось поддаваться внутренним ощущениям и продолжать так. Вслепую. Необъяснимо живо. Я хотел жить. И чтобы это никогда не заканчивалось. Я посылал в зал улыбку за улыбкой с блаженного лица. Был счастлив. Потом судьи скажут, что это одно из самых искрящихся и изысканных выступлений на их веку. Легкие и нежные движения, в которых сокрыта внутренняя сила, грация. Как того и хотел. Я упивался каждым моментом, прыжком, изгибом тела. Танцевал душой. Оголил ее перед всеми, чтобы расщепиться на молекулы и улететь в вихре лебединых перьев туда, в вечную весну, где навсегда поселюсь с балетом. И мы снова будем вместе. Но вот музыка кончилась. Ноги горели, щеки пылали, нервные окончания вопили. Перебитое дыхание и невыносимая боль. Я поклонился и побежал за кулису из последних сил, где не сдержал стона и упал почти замертво оттого, что все швы разошлись. Вот и моя лебединая песнь. А точнее, соловьиная. *** — Где это кусок идиота? Так бы и заехала по бесстыжей морде. — Инна Михайловна влетела в гримерную, где я ревел от боли. Пальцы кровоточили, мышцы свело, а руками я вцепился в обивку небольшого диванчика так, что чуть ли не разодрал ее. — Что же ты творишь? Да как тебе в голову пришло выйти на сцену с переломом? Ты совсем одурел? Я спрашиваю! Где твоя голова? А ты Давид? Почему не уследил? Давид сидел около меня и пытался снять напряжение и свести к минимуму судорогу. — Инна Михайловна, давай не сейчас, а? — обратился он к ней. Она присела рядом на корточки и взяла меня за руку, успокаивая. — Вот, что за ребенок? Просто не может вести себя хорошо, в голове то ветер гуляет. Где врач то? — Уже идет, — ответил Давид. Я поскуливал, но не мог проронить ни слова. А если бы и смог, точно произнес бы, что сделал все верно. Пришедший врач ничем не обрадовал, сказав, что нужна госпитализация, что мы знали и без него. Он зафиксировал ногу и сделал заморозку спреем, но я с упорством отстаивал то, что хочу узнать результаты, хотя прекрасно понимал — не пройду. Меня просто нет в списках. — Никита, о чем ты говоришь? Тебе нужно ногу подлатать. — Давид закинул мою руку себе на шею и пытался аккуратно поднять, чтобы я дошел до машины. Ну как дошел, доковылял. — Может тебя на руках поднести? Так быстрее будет. Я растерялся и замотал головой, отстраняясь. — Инна Михайловна тебе все расскажет, договорились? Поехали. — Настаивал он. — Одно условие, — выпалил я. *** Мы с Давидом сидели на крыше, в квартире его друга и пили чай. Дождь так и не пошел, поэтому в воздухе витал слегка удушливый запах пыли, ветер почти стих, а солнце приятно грело кожу. В больницу все же пришлось ехать, зато он сразу же забрал меня оттуда. По дороге мы остановились у кондитерской, где Давид купил несколько синнабонов и пирожных. Припоминая как я хотел после победы позволить себе сладкое. Обезболивающее снова действовало и я чувствовал себя намного лучше, хоть и уставшим. Тогда, когда ставил условие, подумал, что ведь больше не будет поводов для встреч с Давидом, как и не будет поводов оказаться здесь, любоваться видом чудесного розовеющего неба. Оказаться так высоко. Я уже начал свое падение и теперь предстоял лишь фатальный конец. — Говорит, что ты вошел в тройку полуфиналистов, — кладя трубку, произнес Давид. — Ты справился невероятно. — Это тоже передала Инна Михайловна? — Это говорю тебе я. И еще: дедушка гордился бы тобой. Сердце сжалось, а слезы притаились в уголках глаз. — А как же твои наставления? — Нет, Никита. Больше никак наставлений. Она позвонила мне как только ты вышел на сцену, и хоть я не успел на выступление, мне показали видео. Кто-то в зале снял. И твою речь и танец. Это поистине прекрасно, не лишнее напоминание какой талант я загубил. В тебе невероятная сила. Таких как ты один на миллион. Мне так жаль. — Давид тяжело вздохнул и быстро поднялся с плетенного кресла, подойдя к краю крыши, чтобы я не видел как он вытирает слезы. — Первое место у Антона? — Трофимов, кажется. — Я кивнул «да, это он», когда Давид обернулся. На лице так и было написано «но было бы твоим», хоть он не проронил ни слова больше. — Давид, пообещай мне кое-что. Тут затрясся люк, а потом откинулся. — Ребят, у вас тут все ок? Чего-нибудь надо? — Валя оказался на удивление приятным парнем, лет двадцати пяти, который не удивился моему появлению тут, боле того, он даже помог затащиться мне наверх. — Нет, спасибо. Хочешь к нам? — Спросил Давид, немного сухо. — О, не. Я ж все понимаю, пойду прогуляться, — он засмеялся и успел исчезнуть быстрее, чем Давид швырнул в него тапком. Я улыбнулся и увидел как с лица Давида потихоньку сходит хмурость. — Что ты хотел, чтобы я пообещал? — Займись балетом. — Давид хотел было возразить, но я продолжил: — Нет, послушай. Тренируй детей, прошу. Хочу чтобы твой талант продолжал жить, хочу чтобы ты рассказывал им обо мне. — Я на мгновение умолк, получив изумленный взгляд. — Последнее — шутка. Но про тренерство — правда. — Я так давно этим не занимался, не смогу. А вот ты можешь. — Нет, не могу видеть как кто-то танцует, — я сглотнул. — Это так больно, знать, что ты так не сможешь. На посредственном, любительском уровне, это пожалуйста, но стать профессионалом — никогда. Такое будущее не для меня. — Никита, — обратился он. — Не отвечай. Не хочу расстраиваться. Буду думать, что уговорил, хорошо? Давид подошел ко мне и крепко обнял, слегка приподнимая от сидения. — Спасибо, спасибо тебе. — За что? — Ты дал мне смысл жизни, Никита. Спас меня. А я ничем не могу тебе отплатить, и если ты так хочешь, я постараюсь. Для тебя сделаю все возможное, и даже больше. Так мы просидели пару минут, пока я отпустил его. Наши лица были так близко, что я разглядел мелкие темные вкрапления в радужку его зеленоватых глаз. Руки сами заплутали в темных коротких кудрях. А губами я припал к его. Горьковатые от зеленого чая, и невероятно сладкие от чувств, переполнявших меня. Давид ответил и прижал меня сильнее, проводя пальцами по ребрам, точно нес букет свежих ирисов холодной зимой, стараясь защитить от промозглого ветра. — Я люблю тебя, — прошептал я, отстраняясь. Давид встал и провел ладонью по своему лицу, будто хотел заглушить себя. — Я сейчас, извини. — Он быстро прошагал к люку. — Не уходи, я не буду больше. — Нет, нет. Так нельзя, — проговорил Давид прерывисто, уже спускаясь по лестнице. Немного пошатываясь, я побрел к перилам. На небе перьями выбивались полупрозрачные облака. Я поднял руку и она потонула в сиянии уходящего солнца. Тут я рассмеялся. Какой же прекрасный день. Теплый ветер, как тогда, просился ко мне в партнеры и хотел закружить в медленном вальсе забвения. Я снял сережку и положил рядом, на пол. — Тебе. Рядом с тобой я не помню о смерти, которая пришла в том переулке. Ты отогнал ее своим голосом. Но все же не успел. Теперь, я как труп среди живых брожу и знаю, что мое место не здесь. Но когда я с тобой, это не имеет значения. Ничего не имеет значения, кроме твоих рук на моих руках, твоего взгляда на моем лице. Я люблю тебя, но как продолжить жить, когда ты не любишь в ответ? И весь мир стал врагом мне. Невидимые голоса подвели меня к самому краю, они напевали знакомую мелодию из «Лебединого озера». И наконец я воспарил. Я свободен.