одержимый⁴

Дышать невозможно, всюду асфодели и белые лилии — гроб закрыт. Юзуха брата не узнала, да и не смогла бы. Все, что осталось от Хаккая, это черно-угольный искривленный труп с открытым от боли ртом. На подобное смотреть невозможно, но Юзуха смотрела. Так долго, что запах горелой переперченной свинины начал материализовываться в режущий уши крик. И ни лилии, ни асфодели не могут выместить этот запах из памяти, он ощущается таким реальным, что Юзуха обливает духами платье, пиджак и вычесывает волосы, обрызгав расчёску; обмазывается самыми пахучими кремами, но он все равно витает вокруг, как пепельная труха, так похожая на снег, пока не взглянешь на ладонь. Люди прибывают и отхлынивают, Свастонов практически не было, один Мицуя и шестерки. Юзуха уверена, что и остальных уже выследили и убили, и это ощущение смерти рядом, неотъемлемым паразитом взбирается по позвоночнику, холодит ледяным шёпотом под волосами. Такаши аккуратно берет Юзуху под локоть, но она не двигается с места. — Оставь меня, хочу побыть одна. Юзуха долго стоит, сложив руки перед собой, так смирно, будто сейчас по этим рукам прилетит стальной линейкой за неправильно решенный пример. Она уже оставалась наедине с гробом, наедине с собой в этом крохотном зале, среди цветочного моря. Оно окутывает густым воздухом, дышать становится так тяжело, будто на тело упала неподъемная колонна. Юзуха гладит углы гроба, обнимает широкую крышку, прикладываясь ухом — так тихо, так чудовищно тихо и холодно. — Пойдем, Шиба, — Мицуя тянет ее за одежду, — пожалуйста, пойдем. — Нет, мне надо ещё, — Юзуха мотает головой, накрепко зажмурившись. — Завтра его сожгут, мне нужно ещё времени, Така-чан, не заставляй меня. Мицуя шмыгает носом, касается плеча Юзухи, немного сжимая и задерживая прикосновение, но всё-таки отпускает. — До встречи, Юзуха. Юзуха кивает, в груди странно холодит — она наконец открывает глаза и глядит Такаши вслед, в худую сгорбленную в попытке незаметно вытереть лицо от предательских слез спину. Юзуха вдыхает поглубже и выпрямляется, кивает агенту и спешит уйти из бюро. Цветочный дух тащится шлейфом и слышится даже в бензиновых выхлопах и уличной пыли. Юзуха идёт так быстро, насколько позволяют чёртовы туфли — на лаковых носках остаётся блеклый серый слой. Людей было достаточно, она не успевала жать руки и принимать соболезнования, солью высушенными глазами глядя совершенно пусто и безучастно. Такаши старался ее, если не приободрить, то хотя бы дать передышку от бесконечных рук и конвертов. Юзуха не плачет, ее только тошнит. И тошнит, даже сейчас посреди людной улицы, снующих туда-сюда студентов, школьников, стариков, веселящихся компаний, сосредоточенных офисных сотрудников. Юзуха вздыхает — и ни один из этих людей не знает, что мой брат мертв. Любимый брат мертв. Он умер такой ужасной смертью, что мне не хочется представлять, мне так больно, что мое тело ни на что больше не реагирует, я ничего не чувствую. — Меня ты решила не оповещать. — Но ты же здесь. Тайджу неспособен на дежурные «как ты?» и «все будет хорошо», он знает цену смерти — нет, хорошо не будет. — Почему я должен узнавать о смерти брата через чёртовы новости? — Заткнись или, богом клянусь, я убью тебя и не подумаю организовывать тебе похороны, — Юзуха гневно разглаживает складку на платье, — будешь порубленный лежать по мусорным бакам по всему Канто. — Ну раз богом, — Тайджу садится рядом, закидывает ногу на ногу. На нем костюм, сидящий настолько идеально, что сразу ясно, заказной. Юзуха не видела брата очень давно и видеть, по-честному, не хотела, хоть и желание проявлялось — редко-редко, и чаще по праздникам, когда надо бы было собираться всей семьёй, весело болтать, держаться за руки. — Ты должна была сказать. — Тай, пожалуйста, прекрати. Гроб уходит в кремационную печь, окончательно скрываясь за мощной дверцей в огне, и Юзуха судорожно вдыхает и закрывает рот ладонью. — Я не смогла его защитить, я так виновата, я должна была. Слез опять нет, но Юзуха сгибается к коленям, силясь унять истерику, сжирающую ее по частям, разрывая плоть стекольно острыми зубами. Юзуха нащупывает руку брата, приветственно раскрытую ей навстречу, и впивается в нее ногтями — Тайджу прижимает одну ладонь к ее пылающему лицу, вторую к затылку. Они замирают так, Юзуха тянется, находит его колени и утыкается в них носом. Обнимать Тайджу спустя столько лет невероятно ново, а ещё живо — замогильный холод, кажется, пропитал тело, как вода губку, а человеческого тепла стало не хватать, буквально как полного озону воздуха. Была бы она одна, сидела бы как каменное изваяние и пялилась сквозь стекло так долго, что прах и кости успели бы остыть. Но присутствие Тайджу все меняет — Юзуха подозревала, что он может прийти, но не думала, что сейчас окажется ей настолько нужен. — Когда ты спала последний раз? — Я не помню, сплю урывками, мне так плохо, мне никогда не было так плохо, — Юзуха вздрагивает от прикосновения к волосам, аккуратно распутывающего сцепившиеся пряди, — даже когда ты бил меня во всю силу, и я улетала в стену и теряла сознание, мне тогда не было настолько больно. Кажется, тогда не было больно вообще, как москит укусил, не больше. Юзуха поднимает голову от колен брата, запрокидывает лицо — такое умиротворённое и бледное, так не выглядящее скорбящим в обычном понимании. — Плачь, пожалуйста, за двоих, — Юзуха стирает слезы с его впалых щек, прижимает большие пальцы к слёзным дорожкам, так и струящимся из полуприкрытых прозрачно-цитриновых, как и у нее, глаз, — я ничего не чувствую, мне так жаль. Тайджу крепче приникает к ее рукам, Юзуха подтянувшись целует сначала правую щеку, потом нервно дернувшуюся у скулы левую. Слезы ощутимо колят губы, хочется прижаться к массивному плечу, но Юзуха отпускает брата и садится ровно, испытывая что-то вроде стыда и немного отвращения за выпущенные наружу чувства. Тайджу отклоняет голову вправо и глубоко вдыхает со свистом — кажется, пуговицы на жилете не выдержат напора в грудной клетке и рванут. Время стелется бесконечно порхающими пылинками. — Пойдём, тут душно. Тайджу поднимает безвольную Юзуху за руку, она повисает у него на локте, как маленькая, когда мама ещё была жива и даже не болела, и было так хорошо, что лёгкие от восторга силились не взорваться. Хаккай ещё не родился, и первое ясное, как летний день, воспоминание — улыбающееся лицо Тайджу, накрепко обхватывающего сестру за запястья и кружащего, оторвав от земли, пока голова не пойдет туманом и ноги не подогнутся, сваливая обоих в рыхлую землю и песок. У Тайджу седые волосы и вместо улыбки дерганного мальчишки кривой оскал. Юзуха отпивает дающую в нос газировку с приторным вкусом личи и, не моргая, уставляется на Тайджу. Слишком спокойный, слишком сдержанный — словно бы подменили, и ее настоящий брат, обезумевший ящер, сейчас вылезет из автомата с едой и обглодает ей лицо. Юзуха хихикает, прижав теплую банку к щеке. — Что? — Тайджу трогает лоб пальцами с зажатой меж ними чадящей плотной сигаретой в попытке разгладить вечно взбухающую ветку вен на лбу. — Это уже на тебя похоже, — Юзуха одергивает рукав кипенно-белой забранной к локтю рубашки Тайджу, широкий часовой позолоченный браслет отражает ее утянутой в фигурку песочных часов, — тут нельзя курить. — Ты знаешь, как мне на подобное поебать. — Знаю. В комнате тусклый белый свет и слой праха с вкраплениями костей. Дверь позади закрывается. Юзуха берется за палочки и как полагается, раз уж здесь она не одна, ждёт, что Тайджу начнет первым. Так положено, это традиция, он же так чтит традиции, так их любит — даже кровоподтёки расцветают маками и горечавками от усердия. Приходится зажмуриться до искр на внутренней стороне век, потому что Тайджу сдается и благо, все здесь укреплено, потому что грохот стоит чудовищный. Юзуха не знает, кричит он или рычит, просто дожидается, когда затихнет, выдохнет и поднимется на ноги. — Успокоился? — терпеливо спрашивает Юзуха. Тайджу кивает, подхватывает с пола уроненную в порыве ярости урну для останков Хаккая. Оцарапанные костяшки кровят, но Тайджу не обращает внимания, берет палочки и кладет первую кость в урну, как полагается, как он и должен поступать — как старший в семье, как любящий брат. Ритуал проходит в гнетущей тишине и заканчивается подъязычной костью. Остаётся только унести его к фамильной могиле, положить рядом с мамой, чтобы она взяла его за руку и увела за собой, такого крохотного и беззащитного, поместившегося в совсем не внущающую ничего, кроме жалости, урну. — Ты сделала все, что могла, Юзуха, — Тайджу останавливает ее тянущийся жест, — дальше я. — Но я… — Прекращай тащить ношу главной в нашей семье. Мы остались одни, дай мне закончить хотя бы это. Сил злиться нет, Юзуха просто кивает, отворачиваясь. Уже без разницы. — Делай, как знаешь. Юзуха оставляет Тайджу разобраться с агентом и оставшимися необходимыми для завершения похорон действиями, чтобы выйти из здания крематория и посмотреть на очередной подъезжающий катафалк. Смерть неизбежна, но всегда так внезапна, это выбивает из жизненной колеи, заставляет остановиться и заозираться вокруг в поисках ответов. — Я думал, ты уже ушла. — Думал? — а ты умеешь? Тайджу усмехается криво. — Ну, иногда у меня и такое получается. Юзуха хмыкает, сцепляя руки за спиной. — Горжусь тобой, — буднично кивает она. Тайджу ведёт бровью, дернув ею вверх, но ничего не говорит. Торопливо закуривает и прижимает пальцы ко рту вместе с сигаретой, будто она не удержится в искривляющемся оскале. — Можно мне? Юзуха выуживает из пальцев Тайджу сигарету и втягивает в лёгкие ядовитое тепло, отзывающееся на нёбе крепким ромом. На молочной бумаге остаётся мягкий след от не до конца съеденной помады, Юзуха не торопится ничего возвращать, чуть прищуривается на Тайджу и на его молчаливое «и что ты задумала, лохушка?». Юзуха отводит руку с сигаретой в сторону, а другой охватывает Тайджу за шею и, пока он не опомнился, прижимается к его губам своими, отпуская дым литься сквозь тонкий засвет между опаленных грехом ртов. Тайджу отталкивает сестру от себя, успев запомнить ее на вкус — как скорбь, как горе, клементины, ром и пустынная сухость, с таким же жаром, убийственным и никого не щадящим. Целовать Юзуху — как целовать жаром пыщущее инферно. Завязка на плаще отвисает почти до колена и спадает из петель ниже, пока Юзуха на нее не наступает каблуком туфли, совсем сдергивая на землю. Юзуха придерживает узкую юбку платья и присаживается, чтобы поднять пояс. Но так и не встаёт, закрывает рот ладонью и слезы неудержимым потоком заливают лицо, капают сквозь пальцы и оставляют темные пятна на ткани платья. Колени сами опадают на асфальт, Юзуха чувствует, что ободрала их — слёз так много, что всё расплывается в серо-зеленую кашу и запах, этот блядский запах цветов и гари забивает ноздри, как мокрая вата.  — Я обещала его защищать и не смогла, пожалуйста, — Юзуха тянет Тайджу за стрелку на брюках, сильно в нее вцепившись, заставляет брата опуститься рядом, — ударь меня, избей меня, вмажь в асфальт и выпотроши к чертям, я не могу это терпеть, не могу. Юзуха склонившись приникает к его бедру щекой, чуть ниже кармана, чувствует, как Тайджу гладит ее по спине — молчаливо и ни на что не претендуя. В конце концов, Тайджу поднимает сестру с колен и обхватывает выше талии, поднимая над землёй, чтобы она обняла его за шею. А тот ли брат умер. От Тайджу больше не пахнет улицей, как когда-то давно — потом, бензином и куревом, Юзуха вдыхает и не становится больше не вянущих холодных лилий в кровавой россыпи у сердцевин, не угольной мясной гари. Древесина, алкоголь и что-то неразличимое, похожее на передержанную уже горькую карамель. Юзуха позволяет себе расслабиться, носками туфель еле дотянуться до земли и спуститься наконец с шеи Тайджу. — Спасибо, — Юзуха склоняет голову, не желая смотреть ему в лицо, чувствуя к себе отвращение. Волосы ниспадают вперёд, спутанные и местами потемневшие. Тайджу заставляет ее вздернуть подбородок, Юзуха распахивает склеенные подтекшей тушью ресницы — Тайджу удивительно печален, как когда сдерживает импульс убивать, не желая этого делать на самом деле. Его ладони у нее на лице повторяют недавний жест, когда они смотрели на исчезающий в кремационной печи гроб с телом Хаккая. Тайджу смахивает остатки слёз Юзухи, невесомо касается каждой щеки губами, закрывает ей пальцами глаза и напоследок целует в лоб. — Ужасно люблю тебя, сестра. Береги себя. — И ты, — Юзуха держит его за широкие запястья, оглаживает кисти рук и отпускает. — Спасибо.

***

Несвежие мятые рубашки, нестиранные сырые простыни. В платье пыльные складки и налипшие волосы. Мицуя лежит в гробу в волнах цветочного моря такой умиротворённый, от него веет тем же холодом, что и от Хаккая. Тайджу по левую руку от Юзухи, сжимающей ему предплечье до боли, неотрывно смотрит на лицо Такаши без единого признака удушья, кроме высокого воротника рубашки — с Хаккаем такого не удалось никому провернуть, его лицо даже восстановлению не подлежало, сколько бы скульптурного воска на почерневший череп ни пришлось намазать. Юзуха задерживает дыхание. — Мы слишком долго стоим, так нельзя. Тайджу отворачивается от гроба, его лицо гневно искривляется, невозможно знакомо, Юзуха до крови запускает ногти ему в запястье — это не отрезвляет совсем, будто котёнок решил показать первые когти, но Тайджу переключает на жест внимание и этого хватает, чтобы вытащить его на улицу. Удушливо пряный дым ложится на ткань, впитывается в неё новым запахом, Юзуха рада, Юзуха так рада, что содрала бы с Тайджу все вещи и унесла в окончательно осиротевший дом и ютилась бы под ними вечно, как капсула времени под тонкой простыней земли. Этот его запах ярости — мокрая кожа, артериальная кровь и сигаретный дым — напоминает болезненную юность, но тогда все были живы и относительно счастливы. Лучше, чем сейчас. — Каким бы слабаком не был Хаккай, я собираюсь отомстить, понимаешь? Юзуха накрывает ладонь Тайджу своей, его пальцы сдавливают кожу над изломом ключицы, а браслет часов холодит акромион. В голове так глухо пусто, и угроза звучит, как несусветная глупость, ведь как там говорилось? Ударили по левой щеке — подставь правую. Но Хаккай не заслуживал такой смерти, никто из Свастонов не заслуживал той смерти, что им кто-то подарил с щедрой руки. Если ударили по левой щеке — вомни нос обидчику в череп и сдави пальцами веки внутрь, пока глазные яблоки не выплюнутся из глазниц шариками для пинг-понга. — Я надеюсь, что этот человек будет молить о пощаде, — Юзуха зашагивает под руку, давая себя обнять за плечи — так доверчиво и податливо, — что будет так страдать, как никто из нас не страдал. Тайджу довольно хмыкает, обращая объятие одной рукой в захват, когда и нельзя лишний раз пошевелиться и шея опасно сдавлена. Но Юзуха льнёт устало к ладони и ей совсем не страшно, приходится опустить руку обратно, а после и совсем её снять — чересчур близко даже для крепких братско-сестринских отношений, которых у них никогда не было. — Ты вправду моя сестра. Звучит как приговор, как окончательное аминь после затяжной молитвы, но Юзуха даже счастлива одобрению — она никогда к нему не стремилась, это было тщетно, но сейчас — сейчас — старший брат признает ее себе равной. Всего-то нужно было, чтобы кто-нибудь умер насильственной смертью и не от его рук. — Когда ты последний раз спала? — Я больше не могу спать, — Юзуха царапает подбородок, задумчиво зажав кожу меж ногтей с обкоцанными следами бордового лака. — А ты спишь? Видишь ангелов из колёс и глаз, они разговаривают с тобой? — Я вижу гору костей и праха и твоё расплывающееся от слёз сине-желтое лицо, если тебе так интересно. И так странно, что последним пристанищем и опорой становится Тайджу — Юзуха частит прости и упирается лбом ему в плечо. Ему после пережеванных и выхарканных ошмётками дёсен годов, которые он испортил младшим, и прощать нечего.

***

Рогатые акулы начерчивают круги в аквариуме, Юзуха сидит около его дна, рассматривая приютившихся меж водорослей и гладких камешков рыбок-попугаев и астронотусов. На стекле ни одного пятна от рук, Юзуха хмыкает и оставляет один отпечаток — сама не зная зачем, навряд ли Тайджу ползает по собственному ресторану со специальной тряпкой для стекол, проверяя каждый участок на наличие грязи. — Юзуха. — Привет, — Юзуха продолжает наблюдать за рыбами, переливающимися такими яркими цветами, что не верится в то, что они настоящие. Тайджу присаживается рядом, скрипят кожаные брогги, Юзуха хмыкает. — А брюки на жопе не треснут? — Трусы из собственной задницы достань и потом поговорим. Юзуха стукает по стенке аквариума костяшкой, и мелкий сомик стремительно отплывает, испугавшись на всю оставшуюся жизнь. Распечатки дел расползаются по столу. Устало запинаясь в объяснениях, Юзуха рассказывает где и что — рапорты с мест преступлений, заключения судмедэкспертов, показания свидетелей, списки подозреваемых. — Кажется, я убила принтер, пока все это копировала, и чью-то карьеру, но если меня уволят, — Юзуха откидывается на спинку кожаного дивана, закрывает лицо ладонью в отпечатках наливных чернил с бумаг, — мне даже не будет жаль. Уйду в частное агентство, открою свое, покончу с собой, плевать. Не хочу об этом думать. — Подвязанные на государственной службе родственники — это отличная крыша на случай чего, — Тайджу заговорщицки подмигивает. — Какой ты добрый, мне жутко, — Юзуха отпивает лимонную воду, раскусывает подтаявший лёд. Тайджу бросает просматривать бумаги зигзагом по каждой странице, ставит на них рокс со скользящим от стенки к стенке обломком льда. Закидывает ногу на ногу и, отклонившись на подлокотник, вдавливает пальцы в уголки глаз, до брызнувших белых пятен под веками. Юзуха одергивает съехавшую юбку, сдвигает тарелку от бумаг подальше, так и не заставив себя ничего съесть. — Судя по желанию полиции допросить Манджиро, скорее всего, это он,  — Юзуха прижимает ладонь ко рту — все зубы разом заныли от холода, — я ничего не понимаю. — Я тоже. Не хочу опять в эти тёрки мафиозные ввязываться, блять, — Тайджу пинает стол, отчего все приборы со звоном подлетают и остатки еды жирными пятнами пачкают бумаги, одежду и пол, — не туда харкнешь, и Свастоны из-под земли вырастут, чтобы отпиздить. Юзуха хочет напомнить, что почти всех из свастики уже порешали, но ведь они все давно вышли из группировки, почему вендетта дошла только сейчас. — Значит, кто-то у Свастики всё-таки остался? Коко, Инупи? Тайджу морщит нос, рывком встаёт и подцепляет брезгливо одну из тарелок, с которой почти ничего не вывалилось. — Креветки стухли, пиздец. — Тайджу, — он никак не реагирует, все ещё удаляясь на раздачу, можно только взглядом прожигать ему тоннели в спине, стянутой костюмом-тройкой, — это самый тупой уход от вопроса, который я когда-либо слышала. Тайджу показывает ей фак, Юзуха презрительно фыркает — надо было тоже выпить покрепче чего-нибудь. Юзуха поддевает ногтем затяжку на капроне и дорывает стрелку, обнажая колено. Синяки под глазами становятся зеленовато-желтыми, будто настоящие, когда прилетает кулаком по лицу. Юзуха резко садится и тут же жалеет об этом — в воздух взвиваются тучи иллюзорных мух. Она находит вокруг себя декорации дома, кашляет, чтобы прочистить горло. Тайджу издевательски посмеивается около кухни и расстёгивает рубашку, оставляя ее сползать с массивных плеч, так буднично. — Напился я, а отрубилась ты, гениально. — И сколько я спала? — Юзуха спускает ноги на пол, не собираясь досыпать на гостиничном диване, на котором всегда спал Хаккай, заводит руки за спину и, захватив язычок бегунка на юбке, тянет его вниз. — Часа два? Немного, — Тайджу чешет шею сзади, выцветшая в синий татуировка стекает по торсу вниз, расходится такими же дорожками псалмов на ребрах. Юзуха вырывает запавшие волосы из-под ворота блузки. — Закинул тебя на плечо, как мешок с рисом, и привёз сюда, не пялься так. — Ты не ответил на мой вопрос. — Ты не должна в это вмешиваться, вот мой ответ, — Тайджу усмехается, обнажая крепкие зубы. — Нравится? Юзуха закипает по щелчку, оставляя вещи валяться, где попало, кидается на провокацию, не в силах держать себя в руках после всего, что произошло. Пора бы было уже собраться, но иногда совершенно не получается, даже если очень сильно этого хотеть. — Нет, — Юзуха бросает первым попавшимся предметом в брата — пульт от телевизора чертит дугу и не попадает в цель, Тайджу даже не моргает. — Это касается нас обоих. Она швыряет следом тяжёлой пепельницей, и Тайджу ее ловит, пепел и окурки рассыпаются по ковру и полу. Даже не ловит, она будто сама к нему в руку упала, притянувшись, как на магнит. — Это касается Хаккая, которого никто из нас не смог защитить, — Юзуха тычет резным ногтем ему в солнечное сплетение, Тайджу в ответ рывком откидывает ее к стене и ударяет кулаком рядом с головой. Юзуха закрывает глаза, собираясь их не открывать, чтобы лицо Тайджу не видеть, оно наверняка такое, как она помнит, с сощуренными дикими глазами и вздувшимися зеленоватыми венами на лбу и висках. — Никто из нас, а ты даже не пытался, оставил все на меня и Такаши. И вот мы где, Тайджу. — Это моя вина, по-твоему? — Ты виноват в том, что ни одно свое обещание ты никогда не выполнял, — Юзуха вздыхает и толкается лбом ему в грудную клетку, — ты обещал не возвращаться в нашу жизнь, но вот ты стоишь у нас дома и пугаешь меня своей силой, будто я никогда под неё не попадала. — И что, страшно? — Тайджу убирает руки со стены, Юзуха опаляюще выплёвывает нет, и он неловко обнимает сестру за плечи и голову, прикладываясь щекой к распушившимся нежно-каштановым волосам. — Я всегда так старалась, чтобы ты не смел трогать Хаккая, чтобы видел только меня и замечал только меня, но вот его нет, и ты, моя самая большая ненависть, моя первая с конца любовь, всё такой же — ты ведь не видишь меня, да, и никогда не видел? — Ты так хочешь, чтобы я вернулся? — Тайджу сводит руки на её ребрах, перебирая их на пересчёт, такие тонкие и выделяющиеся от стрессовой худобы. — Я хочу вернуться в тот момент, в который все разруинилось и переставить местами события. Так бы было проще. Ты бы держал обещания, а я могла тебя любить. Тайджу состригает большими кухонными ножницами собранные в кулак волосы сестры. Они распадаются на длинные пряди спереди и короткие сзади, торчат во все стороны косо, но чертовски знакомо — кроха Юзуха всегда стригла себя сама, обязательно криво, обязательно смешно сдувая волосы со лба. Тайджу прищуривается, пытаясь сравнять пряди, достригает длинные под получившиеся короткие. — Так ты хотя бы не напоминаешь мать. Юзуха стирает просыпавшиеся по щекам слезы, подгибает ноги, сводит защитно колени. Тайджу приседает напротив, треплет ее по волосам, приглаживает виски и щеки, собирая лицо любимой сестры по распавшимся слюдяным кускам. Она вздрагивает, слезы выплескиваются ему в ладони, Тайджу сцеловывает их с ресниц. — Твердыня моя и спасение мое, убежище мое: не поколеблюсь Юзуха шмыгает носом, втягивает судорожно спертый воздух и тянется вперёд, сбивая Тайджу с ног на пол. Волосы у Тайджу совсем не похожи на те, что она помнит, Юзуха ерошит его седину, царапает кожу головы, пытаясь добиться прежней лохматости, когда о расчёске он и слышать не хотел, и со всей силы ударяет по лицу с острого локтя, на самом деле нечаянно. — Помню, как ты раскусила мне ключицу, а когда она зажила, выбила последние молочные зубы, — Тайджу с отклоненной назад головой, яркой киноварью крови, виляющей с носа до грудной клетки, похож на ту свою версию, которую Юзуха ненавидит больше всего. — Я так скучал по тебе. — Безумно? — Юзуха встаёт на колени и ладони, запирает Тайджу клетушкой своих верёвочных рук и слизывает кровь с ключицы и до подбородка. — Безумно. Ярёмная бешено бьётся под языком.

***

Юзуха просыпается три раза. В первый смотрит на потолок — он кажется таким далёким, словно обскобленный от звёзд небосклон — и отворачивается в сторону окна. Во второй чувствует, как тяжёлое тело Тайджу перестало ощущаться рядом, мозг мгновенно реагирует — надо подскочить, проверить, вдруг показалось, вдруг его даже не было здесь. Юзуха упирается ладонью в матрас и тут же ложится обратно от того, что Тайджу опускает руку ей на голову, приглаживая волосы. — Спи дальше. — Побудь со мной ещё, — фыркает сквозь полусон Юзуха, но Тайджу не хватает надолго, хоть и руку он убирает, когда дыхание у Юзухи выравнивается. Третий. Надо возвращаться на работу, входить обратно в утерянный ритм собственной жизни, продолжать. Продолжать. Юзуха забывает об одной из камер и оказывается отстранена от работы на неопределенный срок за передачу данных третьим лицам — хотя ни в чем таком и не сознавалась. Юзуха убирается на семейной могиле, оттирает растворителем алую краску с имени младшего брата — рядом висят ее имя и старшего. Имя отца Тайджу ещё в гневной юности затер, чтобы никогда больше не видеть. — Я не хочу умирать сейчас, но я очень скучаю по вам обоим. Ветер мягко обнимает за плечи, солнце теплом орошает лицо, но могильный холод и рисовый дух саке напоминают о том, где она. Юзухе нравится трепать Тайджу за волосы, когда он спит головой у нее на животе; бить во сне ногами, потому что он смешно ругается; драться в игре шутере насмерть и за последние чипсы в пачке практически-насмерть. Червь противоречия пробивается столь медленно, что, наверное, правильного пути так и не найдет. Юзуха находит покой только подле старшего брата, вешается ему на спину поверх креста, целует его тонкие веки, когда щеки прорезаются слезами в очередном кошмаре из праха, костей и цветочного моря, после мучительно долгой растяжки принимает в себя его член — если втянуть живот, когда он внутри, то заметно проступят его очертания. Тело Тайджу кажется невероятно большим и тяжёлым, может, спи они на футонах, а не кровати, Юзуха бы каждый раз не подлетала от ощущения пустоты рядом и не пыталась найти брата. — Чего подскочила? — Ничего. Плечо стрельнуло. — Возраст уже сказывается, старушка. Юзуха кидает в него подушкой, Тайджу ржёт, бросает ее обратно, и Юзуху сносит на спину. Она так и лежит, пока Тайджу не упадет рядом с сигаретой в зубах — Юзуху подбрасывает на пару сантиметров и она стукается о его плечо скулой. — Тут спать тесно, может, сменим локацию? Юзуха фыркает, дым кажется тяжёлым, словно потревоженная вековая пыль. Юзуха перекидывает ногу через его тело, восседает сверху, ощущая острые подвздошные бедрами. — Когда я вот так на твоём члене ерзаю, тебя всё устраивает. Псалмы давно растеклись мокрыми поцелуями под кожей в нечитаемые надписи на латыни — Юзуха немного ее знает, но даже этих знаний не хватает, чтобы разобрать написанное. — Нет, меня не устраивает, — Тайджу закидывает руку за голову, глубоко вдыхает, задерживая втянутое в лёгких, — я не понимаю эту тягу к тебе, меня пугает то, что я хочу тебя, когда меня никто никогда не привлекал. — Совсем никто? — Юзуха чертит по Тайджу ногтями нежно-розовые полосы, едва заметно после вздувающиеся, пальцы проезжаются по коротким волоскам на груди, останавливаясь у ключичных впадин. — Дева Мария, нет? — Если я сейчас ударю тебя по жопе, ты в потолке башкой застрянешь. Юзуха хихикает, выпрямляясь. — Ты думаешь обо мне? — Постоянно. — Это ведь отвратительно, да? — Юзуха больно упирается коленями ему в ребра. Между ног до сих пор напряжённо тянет и отзывается пульсацией, взять в рот почти невозможно, Юзуха давится в слюне и слезах, и ничего не помогает. Их тела отторгают друг друга, несмотря на тщетные попытки снова и снова обрести. — Ты больше ни разу не говорил, что любишь меня. — Я хочу выпотрошить тебя, влезть внутрь и весь вечно в тебе ютиться, но про любовь ли это чувство, — Тайджу тушит окурок в выше краев полной пепельнице на полу. — Я не люблю тебя, это что-то другое. В библии полно облагороженного инцеста, но я точно попаду в ад за это. Юзуха молчаливо укладывается рядом под руку. — Это твой крест, разве нет?

***

Короткие молитвы отпечатываются на ладонях поверх судьбоносных линий бесконечными боже-боже-боже. Они льются под кожу сквозь стиснутые до синевы зубы, в груди от них опасно холодит, тогда Юзуха заступает в спущенную для удобства джинсовую штанину и скоро ретируется из ресторана, оставляя брата дожидаться очередных бизнес-партнеров, с которыми они отмывают деньги через ресторанную выручку. Короткие перемычки приторной близости, нанизывающие дни на нить, словно жизнь это бумажная мишура. От Тайджу часто пахнет металлом и чадящим ладаном, он не приносит на одежде крови, но это все равно слишком притягивает. Юзуха запирается в его одежду, как в клетку, но Тайджу вечно ее сдирает в попытке хоть на пару минут от самого себя избавиться. Юзуха послушно поднимает руки, и Тайджу вмазывается языком в подмышечную впадину и широко лижет почти до локтя. Юзуха остаётся цитрусовым и солёным осадком на слизистых, мовеиновыми пятнами лопнувших капилляров внизу живота, также оседает и крохотная здравая мысль «а кончится ли это когда-нибудь?». — Моя вера отличается от твоей, но я верю, что они, — Тайджу стряхивает пепельные крохи в мыльный остаток кофе, Юзуха вся собирается у него под боком, дышит куда-то за ухо, больно стискивает плечо, — они в хорошем месте, их души нашли покой и ничто их больше не тревожит и не потревожит, у них ничего не болит, им не нужно думать о будущем и вообще о времени, для них его больше не существует, только покой в итоге. В этой концовке мне места нет, но за вас я все равно помолюсь ещё не раз. — Я тебя убить пыталась и не очень в этом раскаиваюсь на самом деле, — Юзуха пожимает плечом, — как тебе такая концовка? Шрам у Тайджу на боку, глубокий и криво срезанный, покоится на коже неровным молочно белым. Ничего жизненно важного не задев, нож оставил памятную рождественскую зарубку. — Мне нужно идти, — фыркает Тайджу самодовольно, снимая руку Юзухи с плеча. — В отличие от тебя у меня сегодня работа. — Но ещё рано, даже восьми нет, — Юзуха закатывает глаза, кладет ноги на низкий стол и, откинув голову на спинку дивана, понимает, что просто проспит весь день, пока Тайджу не вернётся, как вчера, позавчера и так далее. Тревожно скорбная, топкая рутина. — Время — деньги, лохушка. Юзуха завязывает ему галстук, крепит его к рубашке зажимом, на шутку про рост с пуфик для ног реагирует ожидаемым тычком под солнечное сплетение с кулака. Тайджу сгибается, и Юзуха, довольно фыркнув, продевает крупные запонки в петли на острых кончиках воротника. — Это мой шарф. — Ну, теперь мой, — Тайджу показывает самому себе зубы в зеркало, — а что, цвет отличный, как раз под глаза. — У нас одинаковые глаза. Без каблуков, дивана или какой-нибудь спасительной ступеньки Юзухе приходится задирать голову, а Тайджу сильно наклоняться, но ему даже нравится получающийся комичный эффект. Тайджу постукивает ее пальцем по лбу, тут же заботливо заводя волосы за ухо. — Когда ты кончаешь, у тебя вены на лице вздуваются, точно как у меня. — Иди уже отсюда! — под злобный смех Юзуха даёт ему ускоряющего пинка. Комната насытилась дымом, впитала во все вещи запахи перца и рома — Юзуха лениво складывает раскиданное и сдвинутое по местам. На выходных Тайджу обещал стаскать ее в Камейдо Тэндзин слушать глицинии, Юзуха уже запланировала, что наделает охаги и закормит его под завязку. Вещей Тайджу снова стало много, дом наполнился шумом и движениями, он больше не молчит, не в силах и слова выдавить. Они переставили все, что смогли переставить, дали этим стенам переписать хоть одну несчастную строчку из прожитого. Юзуха чувствует на себе тысячу прикосновений и ни одно не заканчивается, как раньше кровоподтеками и соплями. Юзуха стирает Тайджу злость и усталость с лица, приглаживая пальцами вечно сдвинутые к переносице брови и заметные вены, целует его в кончик хищного носа и даже глазом не ведёт, когда Тайджу клацает зубами у её. — Тебе меня больше не напугать. — Если тебе придется найти меня с простреленной головой, то точно испугаешься. — Навряд ли пуля заденет что-нибудь жизненно важное. Юзуха кладет голову на распростертую по столу руку, матроска мала на размер точно, издает шорох при малейшем движении, а от галстука до сих пор тянет дешевенькими цветочными духами, которыми Юзуха пользовалась в школе. Нога болит от гневного удара по двери. Форма черных драконов в полутьме комнаты светится каким-то блестящим алым, как будто от крови вымокла. Юзуха прикусывает волосы, осеняющее осознанием удушье оплетает шею — вот бы ничего никогда не было, вот бы временная линия загорелась с обоих концов и на точке невозврата низошла до пепла. Ты был худшим старшим братом, какого только можно было иметь. Во всех смыслах. — Спасибо.