Monstruo

***

Небольшую комнатку замка оглушает женский крик, который что-то возмущённо оглашает. — Ты останешься здесь и точка! Не думай о побеге, я самолично тебя найду и отдам на алтарь, — ох, если бы это был свадебный алтарь, Элин бы сбежал уже давно, однако быть распятым на холодном каменном столе, а потом быть зарезанным заживо Шелу не очень-то и хотелось. Поэтому, заявив, что намеревается уйти из замка, он чуть не поставил себя под удар. «Впредь надо будет действовать в одиночку, мать на другой раз точно отдаст этим фанатикам». К слову, о фанатиках. Элин жил далеко не в своём личном замке, он не был богачом, а его отец не работал местным купцом. Это замок совмёщенный с церковью. Да, когда-то давно, точно сказать не получится, но было это достаточно давно, местные власти, дабы контролировать народ надавили на больное, на их Бога. Конечно же, восемьдесять процентов жителей страны составляли верующие в божество, которое в один день их точно спасет, и люди станут жить, как цари этого мира. Но либо они слишком преданны своему божеству, либо они очень глупые, раз не видят, как им пускают пыль в глаза. «Люди совсем выбились из строя, они должны быть рабами государства, чтобы оно было великим», — гласил девиз, однако, слова «рабы» и «выбились из строя» были отложены в ящик, девиз после корректировки был таков «Люди должны быть преданны родине, чтобы она была великой», умные дяденьки всё подделали под себя, даже умы людей. Но что было делать необразованному народу, оставалось только верить, что делали и родители Элина. Семья Шела — обычные крестьяне, которые день и ночь трудятся на «благо» страны, даже не подозревают, что сдвинь они эту систему, она обязательно падет, дабы все люди стали свободными, но никто и пальцем шевелить не желает. Остается все делать пятнадцатилетнему Элину. — Ты меня услышал? — мать ни разу не заткнулась за всю «поучительную» беседу с сыном. — Да, мам, я всё слышал, — парню ничего не остаётся, как согласиться, нервы матери и так шатки, когда она узнала, что любимый муж не сможет говорить из-за паралича, женщина начала сходить с ума. Сын — богохульник, муж — калека, она не понимала, за что ей такие страдания, ведь каждый день по три раза послушно ходит молиться в главный зал с мозаичными окнами, которые в детстве Элину напоминали калейдоскоп, привезённый отцом из дальних земель, но видно этого мало и женщина продолжает истезать всю себя, отдаваясь работе в этом чёртовом замке. — Иди ко мне, — мать протягивает руки к сыну, который застыл с опущенной головой. Элин неторопясь подошёл и тут же оказался в цепких объятиях матери, которая не сдержалась и заплакала, пропитывая футболку сына слезами. — Я хочу, чтобы у тебя было хорошее будущее, чтобы «там», — женщина указала к потолку, — тебе дали шанс жить хорошо, я всего лишь этого хочу, мальчик мой, — но Элин понимал, что процент того, есть ли кто-то на небе, ничтожно мал, оттого был за то, чтобы жить было хорошо на земле, а не дожидаться очереди в рай. Иногда Элину казалось, что все вокруг слепцы, одному ему дали зрение, чтобы видеть ту вакханалию, которую устраивают власти каждый день, но руки ему связали, пусть видит и мучается от того, что не может помочь. Он обязательно развяжет свои руки и отрубит голову лично их ночному кошмару. — Мам, я понял, больше не буду об этом думать, — шепчет парень и комкает мамино платье. Он любил свою маму, но не любил то, что она так же как и остальные, была слепа и не видела вокруг себя ничего, кроме Бога. Элину придётся бороться одному, вряд ли среди его друзей найдутся единомышленники. Как-то раз Элин слышал, как до его знакомого Уила домогался священник, для молодого парня это стало шоком, но жертву ситуации это ничуть не пугало. «Так пожелал Господь», — с гордостью говорил тринадцатилетний мальчик, даже не смея подумать, что так пожелал далеко не их всемилостивый Бог, а похотливый священник. В первую очередь Элину хотелось опустить руки их главного священника в кипящее масло, чтобы мучился долго и болезненно, под предлогом божества он лапал детей, трогал себя при них и говорил, что всё это хорошо и «на то воля божья», благо старый мужлан не испытывал интереса к Элину, который, к слову, в первую же их встречу плюнул ему в лицо, за что потом получил пощёчину, но было не настолько обидно, как могло бы быть после того, что он делает с его друзьями, уж лучше так. Мать даже не догадывалась, отчего священник предвзято относится к их семье, не слышала про домогательства и другие ужасные вещи. Женщину не хотелось тревожить, пусть живет в своем мире, там нет плохого, там всё только хорошее. Мать отпустила сына, поправив его воротник на футболке, оставила теплый поцелуй на лбу и нежно улыбнулась. — Я рада, что ты понял свою ошибку, сын мой, — в глазах матери огонек, который в Элине и разжигает ненависть ко всему вокруг, парень обязательно будет им пользоваться и кормить свою ненависть, чтобы в один день обрушить на головы вышестоящих. — Да, мам. — Скоро время обеда, твой отец купил тебе новые вещи. Сказал, что взял их прямиком из приморских краев, — видеть улыбку на этом сморщенном и постаревшем от переживаний лице, хотелось вечно, она для мальчика, как путеводитель в этой кромешной тьме, ни к чёрту потерять его. — Не нужно, я наверняка запачкаю одежду, ты же знаешь, — женщина прекрасно понимала, о чём говорит сын, поэтому потеряла на секунду улыбку с лица, но потом вновь улыбнулась, даже ещё ярче. Причина поникшей улыбки была в том, что Элин был местным зверушкой с «другим» мировоззрением, над ним часто шутили и проделывали пакости. Как-то раз, отец так же привез новую одежду для сына, которую купил специально к школе…она была испорчена в тот же день, грязная вода, которую взяли после мытья посуды, была пролита на парня, а затем и разорвана прямо на нём же. После того случая, Элину пришлось даже состричь волосы, которые слиплись от жира и не поддавались мытью, непокрытая ничем голова стала ещё одной порцией насмешек над парнем, а он лишь прикрывался поношенным портфелем, игнорируя колкие слова, летевшие в спину. — Все будет хорошо, просто сиди рядом со мной, на тебя не посмеют даже посмотреть, — Элин знал, что сделай он так, за углом обязательно будет поджидать вечно злая компашка из трёх бугаев, которые не прочь поиздеваться над мальчишкой, а там ещё предъявят за то, что полез под юбку к матери. Этого Элин точно не хотел. — Хорошо, я надену, но сидеть рядом не буду, у вас там свои дела, у взрослых, буду лишь мешать. Спасибо ,мам, папе тоже передай, что я очень люблю его, — хоть глава семейства и был немым, руки после паралича работали на удивление хорошо, так же как и ноги, поэтому он с утра до ночи горбатился на копеечной работе грузчика морского судна, а дома бывал несколько раз за полгода, даже в эти моменты сыну с отцом удавалось увидеться очень редко, ведь приходил мужчина поздно ночью, Элин пытался не спать, но проблемы за дверьми их старой комнатки, наваливались сверху и не давали продохнуть, считая так, парень видел отца один или два раза в те самые полгода. Самый дорогой подарок от отца Элин хранит под подушкой, иногда боясь его раздавить или сломать, он кладёт его на прикроватную тумбу и с замиранием сердца следит за тикающими стрелками часов. Серебрянные ручные часы на цепочке из того же металла, что и корпус. Увидев эту штуку первый раз, Элин был под сильным впечатлением, он несколько дней по ночам рассматривал драгоценный подарок и, целуя его каждый раз перед сном, засыпал с улыбкой на лице. Он нашёл в этой вещице свою отдушину и собирался хранить её всегда под сердцем. Одевшись в синюю кофту и такие же синие джинсы, мать с улыбкой оглядела сына. Любимый цвет сына — синий, полюбил он его, когда однажды заглянул в класс художественных искусств. Пестрили там картины разными красками: красными, зелеными, фиолетовыми — всё яркое бросалось в глаза. Однако зацепили его совсем не эти цвета — море, которое было изображено на одном из полотен, казалось таким реальным, что докоснись до него рукой, она намокнет, тогда-то Элин и полюбил этот цвет, а ещё стал посещать тайком класс живописи, наблюдал как за законченными, так ещё и не до конца, картинами, узнай кто-нибудь, что он тайком ходит в этот класс, родителям точно сделают выговор в три золотых, а на эти деньги можно спокойно жить месяц. Парень понимал, что подставляет отца и мать, но насмотреться на картины не мог, поэтому приходил из раза в раз после обеда, садился на маленький стульчик, заляпанный древней краской, и погружался в себя. — Выходи за мной, нам надо произнести молитву за столом, а я не хочу, чтобы ты вновь пропустил этот момент. Коридоры замка воистину впечатляющие, если не будешь рисовать в голове карту, то обязательно заблудишься, поэтому Элин постоянно ходил по пятам за матерью, даже иногда держался за кромку потёртого платья, чтобы на всякий случай не упустить её из вида. По пути к обеденной зале, которая была размером с двадцать их с мамой комнат, парень увидел своего друга и помахал тому рукой, но он даже не посмотрел на него, лишь фыркнул себе под нос и что-то пробурчал. Элин хотел догнать друга и дать ему затрещину, как они и делают часто, но внутри всё отчего-то съёжилось, а желание оторваться от матери и побежать в противоположную сторону за другом пропадало с молниеносной скоростью. Элин лишь проводил того взглядом, что не укрылось от зорких глаз матушки. — Поссорились что-ли? — обернувшись к сыну и не останавливаясь, спросила женщина. — Не знаю, вчера, вроде, всё хорошо было, ладно, потом разберусь, пойдем скорее, а то сейчас начнут без нас, — решив перевести тему, Элин сам дёрнул мать за платье, дабы она пошевелилась и не стояла на месте. Женщине нравился настрой сына и то, как он торопится на молитву, казалось сын и правда поменял свои взгляды от одной взбучки, поэтому не долго терзав себя мыслями, она схватила парня за руку и они вместе поспешили к огромным дверям, доходящим до потолка. Двери были нараспашку, поэтому, нырнув в толпу людей, Элин с матерью скрылись от взглядов, которыми его вечно провожали и люди, и священники. Поднос с картофельным пюре и подливой из мяса, кстати, мяса там не наблюдалось, был опущен на деревянный стол, который был одним с его матерью возрастом, но как-то ещё держался, на божьем слове, хах, комично. Элину жутко хотелось есть, завтрак юноша пропустил из-за опоздания в школу, поэтому закинуть в себя хоть уже и холодное пюре хотелось сильно. Заняв места за столом, все стали ждать выход главного священника. И вот он, наконец, быстрее бы пропел свою бредятину, а то живот урчит, как голодный зверь. — Сёстры и братья, — к слову все «братья» были на работах, хрен его знает, к кому обращался старикан, но это была уже, как мантра, которую менять никто и не будет, — перед трапезой мы все произнесём молитву, благодарность за пищу на нашем столе, — Элин тихо прыскает от смеха. Если этот Бог и есть, то он самый жестокий из всех, кормить людей остывшим пюре с комочками — да он гребанный изверг. Наконец-то старикан начинает произносить речь, а за ним и все остальные, мальчишка же конечно просто открывает рот, петь какую-то хрень он не собирается. Завершив молитву, все дружно сказали «аминь», и только Элин про себя сказал «кушать». Ухватившись за деревянную ложку, парень зачерпнул себе картошки и немного подливы, но не успел поднести ко рту, как ложку выбили из рук. Подняв голову с тарелки и взглянув на смертника, он уже хотел замахнуться, но увидел перед собой мужчину, что недавно стоял и зачитывал молитву. — Шел Элин, вам не дозволено трапезничать в вашем положении, — от вежливого тона старика у Элина уши сворачивались в трубочку, ведь он знал, какой ублюдок перед ним на самом деле. Мальчишка даже не успел спросить, в чем дело, как два охранника подхватили его под руки и вытащили из-за стола. Матушка понимала, что вмешайся она сейчас, сыну сделают только хуже, поэтому просто со слезами на глазах проводила сына взглядом, а когда его утащили за двери, дала волю слезам. Вставать, пока все не закончат трапезу — грех, поэтому она так и осталась сидеть за столом и смотреть на оставленную сыном тарелку, сама она к еде не притронулась.

***

Элин, не сопротивляясь, повисает на руках охраны, пока его волочат в сторону школьных кабинетов. Зачем и почему — не ясно. Ясно одно, Шел жутко накосячил, но в чём, пока остаётся гадать. По приближению к классу живописи сердце юноши хотело выпасть из законного места, ужас на лице изобразился с дикой скоростью, но Элин решил скрыть его и всё отрицать. Его сдали. «Ублюдок Берн, я тебя из окна этого замка выкину, мразь!» Пока в голове парень продумывает способы убийства уже бывшего друга, его грубо бросают на досчатый пол и ногой придавливают сверху, как будто он бежать собирался. — На тебя пришёл донос, что ты посещал этот класс без разрешения старших, ты ведь знал, что этого делать нельзя, — мерзкий старикан возвышался над небольшой тушкой Элина и грозно смотрел сверху вниз. — Какой к чёрту донос… — Элин не успел договорить, как нога на груди надавила с новой силой, ещё чуть-чуть и грудину точно пробьет. — Не упоминай в этом месте имя предавшего господа существа. Ты не в том положении, чтобы перечить. Мы прекрасно знаем, что этот человек не соврал бы, поэтому, даже отрицай ты всё, мы не поверим, тем более по твоей репутации богохульника, за тебя здесь никто не заступится, если только не святой Лоу, но и он, узнав, что ты сотворил, отвернётся от тебя, — мерзкая ухмылка показалась на не менее мерзком лице. Элин даже забыл о ноге, которая давила на грудь, и потянулся за ногой священника, надеялся сбить его с ног, но похоже это было на то, словно сейчас он будет просить прощения. «Ублюдок, я сожгу вас всех в вашем осином гнезде», — ругательства внутри юноши вырабатывались так, что даже моргал он медленее, чем проклинал этого старика и «друга». — Два месяца работ в секции семь, и штраф в три золотых. Конечно же, священник знал, что семья Элина и так концы с концами еле сводит, а тут ещё и штраф, знал, что парень попросит другой выход и предвидел, как опорочит молодое тело, о котором грезил с того самого момента, как этот мальчишка плюнул ему в лицо, тогда ему было лишь семь лет, но сейчас это тело цветет и благоухает, но всё ещё имеет в себе угловатые формы подростка, самое то, во вкусе священника. — Не отработаешь, отправлю тебя к Монстру, мне известно, что ты боишься его до дрожащих колен, вот и поборешь свой страх, глядя ему в глаза. Глаза наполнились слезами, но мальчик ещё сдерживался, он не покажет слёзы этому ублюдку, ни за что. Но он готов расплакаться от одной мысли о «Монстре», что живёт чуть ли не в самом Аду. В замке семь этажей и один подземный, где и поживает это существо, на которое в детстве наткнулся Элин. Это было самое ужасное воспоминание Шела, он не забудет никогда те глаза, налитые кровью, те шершавые руки, с царапающими нутро когтями и оскал, не зверинный, нет, самый настояший оскал Сатаны, тогда-то Элин понял, что Бога нет, есть Сатана, и он стоит перед ним. Хватило двух секунд, чтобы мальчишка сорвался с места, а когда он услышал за ухом чужие шаги, переходящие на не менее страшный бег, он словно крылья обрёл, на своем этаже он оказался за считанные десять секунд. Парень уверен, ему дали фору, Оно бы за шаг преодолело расстояние разделяющее их, запросто бы вскрыло ему теми ужасными клыками горло, беспощадно испило бы его кровь, обгладало бы кости, он в этом ни капли не сомневается. Ворошить старый кошмар, как ему внушила мать, он далеко не самоубийца, чтобы хотеть этого. Вот на протяжении пяти лет, Элин думает, почему это чудовище обитает в замке, священном замке, неужели они хранят это чудище для усмирения несогласных? Бред, они же не могут просто скармливать ему людей…или могут. Элин, даже слегка забылся где он, поэтому вновь ощутив давящее ощущение на груди, он хрипло задышал. — Не надо, я всё сделаю, как вы скажите, — знал бы кто-нибудь, с какой сложностью ему дались эти слова, как трудно их было вырвать из сердца, которое, к слову, билось через раз, через каждый гребанный раз, как перед глазами представал облик чудовища. Наверное, увидь Элин его не в темноте, как в прошлый раз, он бы там и откинулся, и хоронили бы его с позором «умер от страха», так и напишут на гробу, если конечно, захотят похоронить. — Вот и славно, идёшь в сектор семь и помогаешь там, от учёбы отстранён, есть будешь только утром, в остальное время ты работаешь. А штраф обсудим позже, можете отпускать его, — наглый ублюдок, смотрит в лицо Элину и улыбается, знает, что он не откажет и пользуется этим. — Матери не рассказывайте, прошу, — последнее, что смог из себя выдавить Элин. — Хорошо, тогда штраф обсудим через две недели, ну или когда мне приспичит, — священник уходит вместе с охраной, а мальчишка еле как поднимается с места, держится за грудь и кашляет. Стул рядом служит помощником, чтобы встать, держась за него, Шел морщится. Видимо, когда его волокли по полу, он успел ударить лодыжку об угол поворотов, даже так смог причинить себе вред. Боль Элин никогда не любил, слышал часто, что когда у тебя болит нутро, физическая боль отвлекает и помогает справиться, из-за этого люди себя калечат, Элин этого понять не может, тебе и так больно, зачем ещё себя калечить. Ах, к чёрту раздумья. Надо думать, что делать, спать с ним он не собирается, но и штраф нужно вернуть. Однако, сейчас сил нет ни на что. Элин мягко приземляется на стульчик, с покачивающейся ножкой, и смотрит на холст перед собой. Он чистый, просто ждёт момент, когда на него нанесут краски, когда же он станет «грязным», зависит от художника, какую картину он нарисует, или же просто испортит холст и выкинет его, всё зависит от его решений. Парень ушёл далеко в себя, и если бы не скрип двери, он бы продолжил сидеть так до утра. — Мальчик мой, что произошло вновь? — в дверях покалась высокая фигура, в чёрных одеждах, в чужих глазах читалось беспокойство. Это был святой Лео. Элин ничего не ответил, лишь бросил на него нечитаемый взгляд и вновь вернулся к рассматриванию холста. Священник подошел ближе и положил руку на юношеское плечо. — Говори мне обо всем, ты знаешь, что я могу помочь, но продолжаешь молчать, делаешь хуже только себе. Взамен, я лишь прошу быть счастливым, — однако договорить мужчина не успевает, слышит перед собой рык, Элин рычит на него, грозясь откусить руку. — Как мне жить в Аду, представляя, что это рай? Научите, просветите, почему, если это так легко, то я сижу здесь и мучаюсь, почему мой отец с утра до ночи горбатится на работе, почему моя мать не может жить спокойно, без дум обо мне?! Почему, где мое спокойствие, где мой рай?! — мальчик кричит, но с места не двигается, рука всё так же лежит на его плече, не двигается, — дайте мне какую-нибудь энциклопедию с подсказками, как жить свободным, в рабстве?! Я не могу этого терпеть. Меня со дня на день может изнасиловать этот старый ублюдок, как я могу жить счастливо. Чем же вы мне поможете, о святой Лео, — мужчина морщится от такого обращения к себе, но потом мягко гладит мальчика по плечу. — Я понимаю твою боль, мальчик мой. Но даже птица выросшая в клетке считает себя свободной. — Она просто не видела больше ничего, — вновь обрывает чужие слова Элин. — Придёт время, и она сможет выбраться из клетки, но лишь обломав свои крылья, она пробъётся сквозь железные прутья клетки. Элин промолчал. Он всегда слушал Лео, всегда любил его всем сердцем, он заменил ему отца, которого он видит слишком мало. Именно Лео учил Элина всему, лишь читать его научил собственный отец, когда ещё был здоров. Он благодарен ему бессмертно, но даже он не сможет перечить словам главного священника. — И что вы прикажете мне делать? — уже тише сказал мальчишка. — Я попробую поговорить с ним, я знаю про штраф, возьми, — Лео протягивает Элину пять золотых монет, но парень лишь голову воротит. — Это мои проблемы, деньги я попробую сам найти, — хотелось уверить священника в том, что он не совсем слабый и сможет хотя бы деньги найти. Но это были не бронзовые, даже не серебрянники, чтобы их было легко достать. — Ты очень гордый, я прекрасно тебя знаю, ращу тебя с трёх лет, прекрасно изучил все твои стороны, все твои пороки и добродеяния. Слишком долго я знаю тебя, не хочу собирать тебя потом по кусочкам, или хоронить в закрытом гробу. Бери деньги и верни ему их, исполнишь наказание, а потом, я прошу тебя, — мужчина обошёл стул и сел на корточки перед юношей, который теребил в руках золотые монеты, — больше не совершай таких необдуманных поступков, твои родители могли пострадать, если тебе на себя плевать, то подумай хотя бы о них. Элин смотрит в глаза Лео и не сдерживает, плачет, как пятилетний ребёнок, кидается ему на шею и обнимает, сжимает чужой ворот и мычит в плечо, дает волю чувствам. С Лео можно, рядом с ним можно всё, быть маленьким, гордым, даже плохим, он поймет, примет и научит как правильно, за это Элин сильно ценил и любил своего священника, как называл его часто. Он освещал дорогу, заблудившемуся Элину, и парень без задней мысли шёл по этому свету, доверяя и отдавая свою душу этому человеку. Чужая рука успокаивающе гладит спину, голову, словно говоря, что все будет хорошо, и Элин ему верит. Просидели они так минут тридцать, Лео мог уделить ему сколько угодно времени, любил его, как своего собственного сына. Однако Элину уже сегодня нужно бежать в седьмой сектор замка и помогать, возможно там он соберёт себя по кусочкам и станет, как новенький. Священник поднимается на ноги вместе с Элином в объятиях. Пару раз проводит по юношеской спине и отодвигает от себя, нагибается и смотрит прямо в глаза парню. — Самый сильный малыш из всех кого я знаю, оставайся таким же, а я тебе в этом обязательно помогу, — Лео улыбается и стирает с чужих щёк слёзы, пока Элин внимательно следит за его действиями. — Скорее беги, а то этот чокнутый явится в седьмой сектор, чтобы проверить, на месте ли ты. Кстати ты ничего не поел, возьми, покушаешь на ходу, — живот призывно заурчал и Элин от стыда опустил голову, приняв из чужих рук пару шоколадных конфет, которые, к слову, мальчишка ел только два раза в жизни, все эти разы ему их давал Лео, не оставляя и себе хоть одной, отмахиваясь тем, что ест их каждый день. Элин последний раз обнимает Лео, и, развернув конфету, закидывает в рот, морщась от приятного вкуса. — Спасибо, Лео, может я приду сегодня в часовню, как время выдастся, — уже у двери мальчик лучезарно улыбнулся шоколадными зубами и скрылся за пределами комнаты. Лео лишь улыбнулся в пустоту, и накрыв холст тряпкой, вышел из класса живописи.

***

Две недели пролетели слишком быстро. Всё это время Элин держал монеты при себе, также, как и подарок отца, ложил их под подушку и с дико бьющимся сердцем засыпал. Работать в седьмом секторе не так уж и сложно, за исключением мытья мозаики на стёклах. Иногда протирая их, Элин засматривался на разноцветные лучи солнца, на плиточном полу и два раза из-за этого чуть не упал с лестницы, благо успевал спрыгивать. Люди там оказались весьма доброжелательными, казалось Элину, пока он не услышал, как за ширмой исповеданья кто-то совокуплялся, прямо здесь. Еще один сдвиг в психике ребёнка остался следом, он боялся подходить к тем ширмам, обходил их за несколько метров и всё время просил других убрать там вместо него, за что потом убирал в два раза больше, лишь бы туда не приближаться. — Осталось несколько стёкол, заканчивай и пойдем завтракать, — снизу покричал ему парень. — Уже иду! — тряпка еле дотянулась до дальних окошек и тут же выпала из рук. Рефлекторно потянувшись за ней, Элин забыл, что находится на высоте пяти метров. И вот он уже летит вниз, даже понять ничего не успевает, как падает на что-то мягкое. — Ты с ума сошёл?! — парень, что позвал его снизу, сейчас стоял и дрожал всем телом. Так, а на что он упал-то? — Откуда здесь подушки? — большие подушки были под Элином, а кто их притащил, он понял по мальцу у которого руки покраснели. — Придурок! Я же испугался, а если бы ты разбился?! — не перестает кричать мальчик, а Элин лишь улыбается и встаёт с подушек. Подойдя к испуганному парню, Элин закидывает тому на плечо руку и смеётся уже в голос. — Тогда бы я умер! — смех поражает зал, не сдержавшись и второй мальчик начинает улыбаться. — Вообще-то не смешно, — парень дует губы и отворачивается от Элина, складывая руки на груди. — Так где были эти подушки? — Элину не давало покоя, взявшиеся из ниоткуда подушки. — Я не знаю, откуда они взялись здесь, но стояли у других стен. Скажи спасибо, что их вообще кто-то сюда принёс! А то превратился бы в лепешку. — Ты что, за меня переживаешь? — Элин сделал притворно удивлённое лицо и улыбнулся. — Нет, просто потом свалят на меня, что это я убил тебя, — в голосе слышится смех, а Элин лишь добавляет, щекоча парня за бок. Идиллию по дороге к столовой прерывает Берн. Кажется, руки вмиг стали горячими и если сейчас он их не охладит о лицо бывшего друга, то он просто сгорит. Элин так и делает, срывается вперёд и преодолевает за два шага расстояние между ними, кулаком кривя чужую челюсть. Берн сразу же падает на землю, держится за челюсть, но не успевает поставить блок, как второй удар приходится в живот, а затем и снова в челюсть. Мальчишка подбегает к Элину и пытается оттащить от уже похоже вырубившегося Берна. — Мразь! Скотина! Ублюдок! Да как ты посмел?! — крики доходят до слуха охранников, стоящих у дверей столовой, к которой парни так и не дошли. Два амбала появляются из ниоткуда и растаскивают парней, точнее оттаскивают Элина от Берна. — Пустите, ублюдки, я ему жопу порву! — мальчик, который пытался оттащить друга, слышал для себя новые слова и дивился каждому. — Успокойся уже, придурок, проблем от священника хочешь?! — кричит уже охранник, а Элина, словно ледяной водой окатило с головы до ног. Он перестал брыкаться, охрана уже подумала, что он успокоился и отпустила его. Однако он снова подбежал к Берну, который валялся тряпкой и зарядил ему ногой по животу, Элин сразу поднял руки в примирительном жесте и улыбнулся. — Всё-всё, больше не трону этого ублюдка. Элин хватает, застывшего у Берна парня и уходит к дверям столовой.

***

Элин с довольной рожей сидит и смотрит на свою кашу, даже не трогая её, просто вспоминает то, как побил Берна и сколько он будет восстанавливаться после таких ударов, Лео хорошо ставит удар, а обучает ещё лучше, спасибо ему. Из-за такого приятного столкновения в коридоре, Элин и забыл о том, что сегодня надо отдавать штраф. «Зайду, положу деньги на стол и уйду, отработаю еще четыре недели и свободен. В класс живописи ни ногой», — думает про себя Элин и ловит взглядом чужие. — Чего это они на меня так смотрят? — Элин оборачивается к другу, который тоже перестал есть холодную кашу. — Эл, у тебя это, глаз красный, ты похоже поранил его, когда бил Берна. Элин трогает глаз, который и впрямь адски болит, смотрит на пальцы и видит на них кровь. — Мне нужно в медпункт, срочно, — Шел выскакивает из-за стола, под возмущённые вздохи священников и убегает в сторону лазарета. По пути к заветному кабинету Элин чувствует, что что-то стекает по щеке, притронувшись, видит вновь кровь, её слишком много, они проходили на уроках строение человека, не может из, даже не лопнувшего глаза идти кровь, он ведь даже удара от Берна не успел схватить, чтобы заработать внутреннее кровотечение, да и по ощущениям совсем не то. Вбежав в лазарет, он пугает медбратьев и медсестёр. Одна из них чуть в обморок не падает от одного взгляда на Элина. — Помогите мне, что со мной?! Один из медбратьев подходит к Элину и сажает на кушетку. Стирает салфетками кровь с щёки. — Посмотри на меня, — Элин выполняет просьбу. Медбрат пару секунд смотрит на раненый глаз, но спустя несколько секунд отскакивает в страхе и пятится, уже сидя на полу к другому персоналу. Элин не понимая, встает с места, хочет подойти, но на него лишь кричат, называют «Исчадие Ада!» Что-то течет и по второй щеке, вызывая новую порцию криков у персонала. — Убирайся отсюда! — одна из медсестёр начинает что-то читать на латыни, а Элину хочется плакать от этой картины, он не понимает, что произошло, почему в чужих словах на латинском, он слышит изгнание Сатаны. Слёзы не могут просочиться сквозь кровь, смешиваются вместе с ней, даже не давая Элину расплакаться. Схватив несколько салфеток, парень прижимает их к глазам, чуть ли не выдваливает глазницы. Бежит прочь из лазарета. С закрытыми глаза сложно бегать, приоткрывает их иногда, чтобы посмотреть на дорогу, но всё застилает красная пелена крови. Вдох, и Элин открывает глаза, глубоко дышит, а потом чувствует боль в голове. Осматривается, лежит на кушетке в лазарете. — Ушиб черепа и перелом руки. На восстановление уйдет примерно месяц-два. Элин слышит голос медбрата, который осматривал его глаз. Но потом понимает, что это был сон. Наконец мужчина подходит к койке Элина и рукой показывает ему не вставать. — Вы упали с лестницы, помните? — врач светит фонариком в глаз Элину и что-то записывает в тетрадь. — Там же были подушки… — всё-таки, он упал с лестницы, а всё остальное, это плод его воображения и сон. Было, даже обидно немного, неужели он не избил Берна, как жаль. — Придурок, какие подушки, ты чуть не умер, мать твою! — Элин видит светлую макушку Ханса, паренька с которым познакомился во воемя работ в седьмом секторе. — Так это был сон, я понял. Но, доктор, почему у меня болели глаза? — не зря же во сне боль ощущалась, как настоящая. — Это из-за того, то пострадал череп, затылочная часть. Вам нужен покой, сможете вернуться к работе только через месяц-два. Натом у меня все, можете уходить уже сегодня. Врач откланялся, а на его место встал Ханс. — Под тобой было так много крови… — на глазах мальчишки появились слёзы, которые он смахнул рукой. Тут-то Элин и понял, что этот человек и должен быть ему хорошим другом. — Ханс, давай дружить, — Элин протягивает мальчику руку, а тот ее бьёт наотмаш. — Твою мать, Элин, а кто мы все это время были по твоему?! Я обиделся, иди в задницу. Элин засмеялся, но одёрнул себя, когда почувствовал боль в затылке. — Да ладно тебе, я хотел сказать моим лучшим другом, согласен? — С таким придурком не соскучишься, — все же повернувшись к Элину, Ханс пожал чужую теплую ладонь. — Мне нужно идти, встретимся позже, — Элин медленно поднимается с кровати и движется к выходу. — Стой, ты куда, давай я провожу тебя! — Ханс подбегает к другу и берет его под руку. — Не нужно со мной идти, это личное, увидимся потом, — Элин вынимает свою руку из захвата и следует по коридору к священному залу, в котором и должен найти того ублюдка. Дойдя до дверей, Элин прощупывает карманы на наличие монет и улыбается, когда находит их. Пересчитывает. Ровно три. Те две монеты, он потратит на подарок Лео, хоть и за его же счёт, но он хотел бы ему сделать подарок. Мальчишка дёргает дверь за ручку и заходит внутрь помещения, поднимает голову и осматривается, был он здесь лишь раз в жизни, когда и плюнул священнику в лицо. Вокруг слишком темно, чтобы уловить хоть что-то, но до боли мерзкий голос звучит как маяк среди этой тьмы. — Неужели, сам пришёл, честно, впечатлен, — священник нахально развалился на большом кресле, который больше походил на трон. Элин быстрыми шагами преодолел расстояние и развернул в руке монеты. — Я оплачиваю штраф, — Элин ждет, пока мужчина заберёт из рук деньги и перестанет мучить его. — Украл? — лицо священника нахмурилось. Ему не понравилось, что мальчишка нашёл деньги, слишком желанно его молочное тело, уж слишком. — Вас не должно интересовать, где я их достал, просто возьмите их уже. Элин вскипает, голова начинает болеть из-за злости, грозясь лопнуть. Священник только сейчас замечает перебинтованную руку юноши и тянется за ней, как Элин её отдёргивает. — Не смейте меня трогать. Монеты ложатся в протянутую руку и Элин наконец-то празднует свое освобождение от штрафа. — А мы так не договаривались, сосунок! — мужчина нарочно хватает Элина за сломанную руку и тянет на себя. Мальчик конечно же не сдерживается и кричит во весь голос от боли, но оказывается прижатым к чужому телу. Руки, которые бродят по его телу, сейчас напоминают склизкие щупальца, ему мерзко от этих прикосновений. Видимо всё было задумано с самого начала и штраф он хотел получить именно натурой. Рука священника проникает под штаны и мнёт ягодицы, сам мужчина похотливо облизывает губы, уже предвкушая вкус чужой кожи. — Н-е-е-т! — кричит, что есть сил Элин, когда чувствует у анального отверстия палец. — Не кричи ты, все равно вы — омеги, для этого и созданы. Тебе понравится, если не будешь брыкаться, — хрипит на ухо Элину мужчина, а слёзы на мальчишеском лице идут всё с новой силой. Элин думает, что сделает после изнасилования, сбросится с окна, которые вечно закрыты на тяжёлые прутья, или вскроет вены, или же перережет себе горло. В живых он точно себя не оставит, ему надоело вечное сопротивление с системой, она его убивает, в одиночку он не справится ни с чем. Мысли о суициде уже охватили голову парня, как вдруг внутри себя или же снаружи он слышит рычание, утробное рычание. Сейчас стало страшно, по-настоящему, нет, не от священника, а от его скривившегося в гримасе страха лице. Что-то стояло позади Элина, и это что-то, явно не человек. Как не вовремя всплыли воспоминания. Красные глаза, острейшие клыки и топот около уха. Священник от испуга толкнул мальчишку подальше от себя, так, что Элин оказался прямо перед этим Что-то, благо спиной. — Демон! Сатана! Изыди! Что-то внутри твердит ему закрыть глаза, Элин повинуется и в страхе опускается во тьму. Слышит булькающие звуки, крик, а затем тишину, скрежет чужих зубов неприятно режет слух. Отныне, Элин не откроет глаз, даже под предлогом смерти, Оно страшнее смерти, и парень уверен, что это пришли по его душу, тогда он должен был стать его едой, но каким-то чудным образом убежал. Пришло время платить? Элин не знает, он лишь сидит на полу, забыв о боли в сломанной руке, глаза боится разомкнуть, не дай чёрт это сделать. Элин чётко чувствует на себе чей-то взгляд, не может сказать, что с ним будет дальше. Но спустя мгновение сие чувство исчезает. Уже нет того сковывающего страха, как минутой ранее. Элин медленно размыкает веки и смотрит на кровавую лужу перед собой, она достигла его обуви, дальше пытается утечь, завлечь за собой и Элина, но он срывается с места и бежит к выходу. Золотые монеты были умыты в крови.

***

Новость о смерти главного священника облетела весь замок, даже дошла до местных властей, но они-то найдут новую куклу, которую можно дёргать за ниточки и делать всё так, как хочется. Люди всполошились, все знали чьих рук это дело, но произносить имя чудовища не решался никто. Элин закрылся в себе, перестал ходить в столовую, лишь лежал на кровати и прокручивал события того дня. К нему приходил, даже Лео, успокаивал, но даже ему Элин не смог открыться и рассказать, какое на самом деле чудовище из себя представляет то существо. Он смиренно ждал своей кончины, возможно от голода, которым морил себя уже четвертый день. Знает, что не умрёт так быстро, мать поила его водой, иногда кормила чем-нибудь из столовой. Ей было больно смотреть на то, как её сын умирает на её глазах. Отец Элина так же прознал о случившемся и пообещал приехать первым же рейсом. Но даже на любимого отца, которого Элин не видел те же полгода, он не смог посмотреть. Жизнь шла ко дну. Спустя две недели, Элин стал нормально питаться, но говорить отказывался, ему не помогало ничего. Утром он жил молчаливой жизнью, ночью жил кошмаром того дня, боялся, что он повторится, ждал, но ничего так и не произошло. Священника ему не было жалко, от слова, совсем, он был педофилом и моральным уродом, наверное, такой смерти он и заслуживал, но это уже не Элину решать. На место прошлого пришёл новый, Элин его даже не видел, но и не горел желанием, главное, чтобы тот не приставал к детям, остальное можно простить. Элин иногда приходил в седьмой сектор и помогал убираться, понемногу разговаривал со всеми, но не слишком. Там он мог общаться с Хансом, который жалел, что отпустил Элина одного в тот день, сам парень же попросил не вспоминать тот день ни под каким предлогом. Ханс это учёл. Спустя еще несколько дней Элиан узнает, что новый главный священник зовет его поговорить, через ширму, которую он терпеть не мог, но и отказаться тоже не имел права. Придя к главному помещению церкви, где и располагались эти злосчастные ширмы, он зашёл туда, куда ему указал другой священник. — Здравствуй, Элин. Можешь звать меня святой отец. — Воздержусь. Послышалась ухмылка за чёрной сеткой. — Дерзишь, значит тебе уже лучше. Меня предупреждали, что ты не из слабых. Мужчина по ту сторону звучал спокойно, но по тону разговора можно было понять, что ругать Элина точно не будут. — Зачем вы меня вызвали? — вопрос сам себя задал, Элин не успел понять, что сказал. — Поговорим про Монстра, — а вот тут у парня прошлись мурашки по коже, глаза наполинились слезами, он хотел было уже выскочить из кабинки, как голос властно остановил его. — Попробуешь уйти, я скормлю тебя ему. Он до сих пор внизу, так что далеко идти не придётся. Ноги задрожали и Элин упал обратно на стул. Как ему жить, зная, что под боком живёт монстр, убивающий людей так просто и быстро. — Что же вы хотели спросить? — как бы стойко не хотел держаться Шел, ему этого не удавалось, голос срывался на всхлип. — Ничего такого. Хочу спросить лишь одно. Ты сильно испугался? — Элин затих, такое ощущение, будто сердце перестало биться в предверии ужаса. И не зря. Рука мгновенно пробивает ширму, открывая вид на того, кто все это время сидел напротив неё. — Ну привет, малыш. Сердце, оно похоже реально перестало биться. Он видит перед собой те самые красные глаза, клыки, голос правда не тот, видит, как на руках выступают когти. Монстр плотоядно облизывает губы, нарочно проводит языком по острым клыкам и улыбается. Он словно нашёл тот самый клад, который искал всю жизнь. Всё свое существование на этой грёбанной планете. — Нашёл. Элин не медлит и с неведомой скоростью срывается с места, бежит, надеется наткнуться на людей, но как на зло все куда-то запропостились. — Хочешь поиграть в догонялки? Хорошо, — ничего хорошего, думает Элин и бежит, снова, знает, что если монстр захочет, в два шага схватит его. Парня пугает это осознание, что ты в любом варианте проиграл, и так и так схватят, убьют, съедят. Элин видит перед собой дверь, она тяжёлая, врядли он успеет её открыть. Он резко останавливается и плачет, слишком горько, не хотел он так умирать, даже не попросил прощения у отца, мать не знает, что он с минуты на минуту умрет. Плечи сильно дрожат, Элин лишь стоит и мычит от боли, даже кричать не может. — Прошу, убейте меня быстро, я не хочу мучиться…как…как священник, если это возможно, я хочу умереть быстро и без…так наверное не получится, — хотел сказать без боли, но понял, что врядли чудище будет слушать его просьбы. — А ты, что в детстве глупый был, что сейчас. Мне нравится тебя пугать, но убивать я тебя не собираюсь, — вот он, голос, настоящий, глубокий и бархатный, словно и не чудовище говорит, хотя ему очень даже подходит. — Я не хочу с вами играться, просто убейте меня! — Элин не выдерживает и кричит в дверь перед собой. Но замолкает, когда чувствует к себе приближение, вздрагивает, когда боковым зрением замечает руку с чёрными когтями. Чёрные колючки пронзают шею Элина, именно так ощущаются когти Монстра. Он как будто играет, а он ведь сам сказал, что играет, видимо спокойно умереть он не сможет. — Гоняться за тобой, следить за твоими бегающими в разные стороны глазками, слушать твой сорванный голос, наверное, поэтому я ждал тебя три тысячи лет. Это того стоило. Mi muerte y mi vida*. Последние слова были сказаны у самого уха. Вдруг что-то тёплое побежало по щекам. Вспоминается сон с кровью, хотелось бы, чтобы и это было сном, но крепко держащие за талию руки говорят об обратном. Руки поднять Элин не решается, но понимает, что это кровь, когда красная пелена закрывает обзор. — Ты такой же как и я, малыш, ты и я, мы одно целое, я искал свою часть души, наконец нашёл её. Посмотри на свои руки, — Элин не двигается, лишь чувствует стук тяжёлых капель крови о ботинки на ногах. Тогда его руки хватает Монстр и подносит к лицу Элина, демонстрируя не менее жуткие когти. — Нет… — Элин в неведении шепчет слова протеста, но Монстр давно увлёкся другим делом. Ему показалось, что эта шея слишком вызывающе открыта, она манит к себе, чтобы пометили, поцеловали, зализали укус. Монстр это обязательно сделает, но позже. — Да, малыш. Все кто видел мои настоящие глаза, горящие, которые тогда увидел ты на нижнем ярусе замка, долго не живут, как и тот священник, но ты выжил, значит я нашел свою пару. Мы должны были встретиться на твое шестнадцатилетие, но этот ублюдок сбил все мои планы. Я забираю тебя.

***

Всё вокруг вдруг стало непонятным, то ли он умер, то ли все вокруг. Элин не чувствовал себя так паршиво со времен смерти священника. Даже хуже. Он сидит на двуспальной кровати в неизвестном ему доме. Это не замок, ещё пару минут назад они были там, но Монстр переместил их в какое-то непонятное место. Это был совершенно новый дом, в котром Элин видел только спальню, которую сейчас и наблюдает. Монстр ушёл. Не обещал вернуться, но и без обещаний понятно, что вернется, докончит то, что начал. Сердце Элин перестал чувствовать ещё, когда сетка в кабине исповеди была порвана, а за ним показалось лицо Монстра. Кровать была мягкая, поэтому Элин просто упал на неё спиной, ничего не сделав. Моргал парень редко, по причине, что каждый раз, закрывая глаза, перед ним вставал образ мучившего его кошмара. Грудь парня вздымалась от тяжёлых вздохов, было понятно, что ему не по себе. Топот за дверью заставил встать с кровати и прижаться к стене, в надежде слиться с ней, но стена не спешила принимать к себе Элина. Двери открылись и вошел Он. В руках у него блистер таблеток и стакан с водой. — Садись на кровать, — но Элин продолжил стоять, как истукан, гипнотизируя пол под собой. Тогда мужчина взял немного воды в рот и выдавил себе на руку одну таблетку. Подойдя к омеге, он одной рукой нажал на подбородок, открыв ему тем самым рот, запихнул таблетку и поцелуем передал ему воду. Элин в шоке, не успел ничего сообразить и проглотил таблетку. — Что. Что это такое, — голос словно и не свой. — Дело в том, — мужчина усадил омегу на кровать, а сам встал перед ним, облакотившись о шкаф, — когда две души сходятся, их нужно закрепить узами метки, а как ты знаешь, метка становится только в течку. Это таблетки для того, чтобы вызвать у тебя течку. Раньше шестнадцатилетия, твоя течка должна наступить через месяц, но узы нам надо заключить прямо сейчас, иначе может стать очень плохо. Я и так ждал десять лет, чтобы заключить эти узы. Ты жил без боли, а вот мне приходилось нелегко, у меня больше нет сил сдерживать твою боль, поэтому нужно заклеймить друг друга. Омега на все это смотрит с шоком, не понимает как реагировать. Элин морщится, когда чувствует жар, ком подступающий к горлу, и вязкую боль в районе паха. — Не надо, прошу, я не хочу, — но Элин замолкает на секунду, чтобы потом закричать во весь голос от боли, он падает на кровать и кричит. Ему словно все кости выломали, трахею через рот достали, что же происходит, неужели это течка? По рассказам матери она не бывает такой болезненной, так что за херня происходит? — Эту боль я чувствовал на протяжении десяти лет, теперь чувствуешь и ты. К боли от течки прибавилась еще и это ужасное чувство. — Убери, это больно, сделай что-нибудь, я сейчас умру! — Элин кричит, держась за живот, ноет, слишком больно, оказалось. — Ты ещё не потёк, как только потечёшь, мы приступим. Словно зачитывая сделку, говорит Монстр и следит за метаниями омеги на кровати. Элин же плачет навзрыд, кричит и похоже с минуты на минуту сорвёт голос. Парень тянется к Монстру, сам протягивает руку, уже не боится, боится боли, которая может поглотить его с головой. — Потёк… Констатирует факт Монстр и наконец берёт Элина за руку, целует в запястье, а омеге становится в сто раз легче. Выдохнув, Элин тянется уже двумя руками. Смотрит в красные омуты, видит в них свои, такие же алые, кровью наполненные. –Mi muerte, — шепчет Монстр, целуя тонкие запястья, переходит к шее, проводит носом, втягивает чужой запах, давится им. «Нравится!» — загорается красным в голове у Монстра. «Мое!» — не сдерживается мужчина и рычит, как в тот раз, когда он перед Элином убил человека, но омега перед ним даже не дёргается, лишь отдаётся чувству покоя, исходящего от Монстра нависаюдего над ним. Футболка первая оказывается на полу. Фарфоровая кожа блестит от света, падающего на грудь омеги. Горячий язык проходится по красным бусинам сосков, один из них альфа прикусывает, наслаждается стонами, которыми его награждает этот хрупкий омега. Когда-то он сбежал из места под названием Ад, но Сатана его вновь поймал, приковал к себе, провозгласил повелителем его сердца, сказал делай, что хочешь. А он вновь к нему попал в руки. — No se porque lo hiciste, pero perdiste — шепчет Монстр, рукой проводит по чужому естеству, чувствует как омега трётся о него, требует ласк, Монстр ему их выдает порционно, чтобы Элин в чувствах не задохнулся. Первый толчок в чужое нутро выходит слишком рваным, омега застыл, все же почувствовал боль, хоть Монстр и разрабатывал его достаточно долго. Но уже спустя несколько минут Элин сам начал подмахивать бёдрами, хныча и прося большего, что ему мог дать альфа. Отдавался он без сдачи, входил и выходил из этого омеги уже много раз, даря ему чувство кайфа. Наконец, время близилось к разрядке, сделав последний толчок в омегу, Монстр излился глубоко внутрь, клыки же вонзились в холку, даря двойную порцию удовольствия. Омега выгнулся дугой, когда клыки покинули его шею, застонал так громко и сильно, что Монстр невольно заулыбался этой картине. — Mi vida — омега не знал значение слов, но почему-то плыл от них, даже сам голос Монстра заставлял корчиться от приятных ощущений, сейчас то он понял, на сколько он приятен сердцу. Ясно стало сразу, что отпускать его навряд ли захотят, поэтому уютно примостившись у горячего бока альфы, Элин засопел. Всё это время сердца не было слышно, оно было в руке Монстра, но и он не слышал своего, оно было в руке Элина.