лакримоза

lacrimosa dies illa

qua resurget ex favilla

judicandus homo reus

lacrimosa dies illa

qua resurget ex favilla

judicandus homo reus

huic ergo parce deus

Вроде обычная просторная комната, выполненная в светлых тонах, но что-то было в ней завораживающим, заставляющим насторожиться. Светлые обои визуально увеличивали пространство, как бы дарили некую свободу. Потолок усеян небольшими лампочками, что формировали собой созвездие Кассиопеи. Мягкий свет действительно был похож на сияние звёзд и создавал нужную атмосферу в комнате. Правда на всей этой картине сильно выделялось чёрное фортепиано. Видно, что оно не новое, но на нём не было конкретных подтверждений этому, лишь небольшие потёртости, которые кто-то уже умело замаскировал, заставляя поверить в молодость величественного инструмента. Этот кто-то сейчас сидит и поглаживает с любовью клавиши, будто перед ним что-то родное. Юнги очень любит это фортепиано, оно прошло вместе с ним самые трудные моменты в его жизни, залечивая раны своими мелодиями. — Хотел бы я быть этими клавишами. Чонгук незаметно вошёл в комнату, заполняя пространство запахом пряного виски. Мин чувствует его тяжёлое дыхание над ухом, что заставляет отвлечься. Обвив руками талию Юна, он шепнул ему: — Сыграешь ещё немного для меня? — Конечно, господин. Собрав свои крупицы мыслей, он начинает играть излюбленный господином «Реквием» Моцарта. Значит, господин сегодня не в настроении, или же в настроении, но под названием «заупокойная месса». Сколько же крови он сегодня пролил? — Твои руки - сокровище, а пальчики - чистые алмазы. Так бы и упрятал от мира каждый. — Вам нравятся мои руки, господин? - мирно спрашивает пианист, не представляя каким будет ответ на его вопрос, и продолжает перебирать клавиши. — Ты не представляешь насколько. Мне нравятся твои руки, а моему сердцу ты приходишься по вкусу полностью. Щеки Юнги заметно наливаются румянцем, идеальный контраст бледной кожи и красноватых яблочек. Бабочки слишком сильно трепещут внутри, чтобы их успокоить, он решает дотронуться до лица своего господина кончиками пальцев. Опасный и волнительный жест, ведь прерывать любимую мелодию господина - грех, а касаться его - сплошное самоубийство. Чонгук, подняв свой взгляд, встретился с любимым фарфоровым личиком. Оно было явно холодным, но излучало лишь тепло. Зарыв поглубже своё отвратительное настроение и усталость, он продолжал наслаждаться новыми, такими живыми ощущениями. Прикосновение. И ещё, и ещё. Юнги хотел изучить всё до деталей. Чон, затаив дыхание, чтобы не спугнуть, отвёл свой тяжелый взгляд на безупречно тонкую шею. Так бы и прокусил, но он не станет пускать кровь своего драгоценного граната. Эти секунды слабости обоих могли длиться вечно. — Вы пахнете чужой грязной кровью, значит, и моей хотите? — Твоя кровь - чистейшая, никто не имеет права проливать её. Может, только я, - произносит Чон и перехватывает его запястья, переводя игру на свою сторону. — Верно, меня можете испортить только вы сами, - прикусывает губы Юнги от нарастающего с каждой секундой напряжения беседы. — Зачем же мне это делать? — Не вам, а вашей темноте внутри вас. Я её отчетливо вижу. Чонгук больше не может сдерживаться и слегка кусает, зубами чувствует всю мягкость сладостной шеи, после зализывает и снова кусает в новом месте, постепенно расслабляя хватку. — Но ещё я вижу в вас лучи пробивающегося белого света, - томно простанывает Юнги. Чон поднимается поцелуями выше, внимательно слушая своего собеседника. Пока Юнги тает под напором чужих поцелуев, Гук не теряет времени, исследуя молочную кожу с слегка уловимым запахом бергамота. Пальцы Мина чуть подрагивают, заставляя клавишу издать новый звук, но Чон не отвлекается от своего занятия. Наконец он приближается к губам, оставляя буквально пару миллиметров, но дразнит, не даёт получить желаемое. Невесомо касается уголка губ, оставляя еле ощутимый поцелуй, а после моментально сдаётся, послушно даря своему возлюбленному поцелуй, который сейчас был нужен им обоим. — Порой я хочу утонуть в тебе, - пытаясь глотать воздух, произносит Чон. — Тоните, никто не подаст вам руку, - произносит Юнги и вновь закрывает глаза, вкладывая всего себя в новый поцелуй. Такие дерзкие фразы Чонгук не привык слышать от своего маленького пианиста, но ему даже нравится. Они перешли черту, сломали границы, которые сами же и построили. И даже, если после алкоголя он вряд ли помнит свои действия, этот вечер он запомнит на всю жизнь. Особенно удары собственного сердца, которое ему казалось мёртвым. — Господин, останьтесь со мной, прошу. — Только сегодня? — Навсегда.