За стеной

      Семья Мадригаль была самой уважаемой в небольшом городке Энканто, самой почтенной и самой необычной. Каждый член семьи обладал своей фишкой, тем, что определяет его как личность, и это не только дар. Даже те, кто не мог колдовать, создавать цветы на пустом месте и много чего прочего, являлись необычными личностями, привлекающими взгляд жителей.       Но уважение не спасало от слухов. Завистливые люди — удивительно, но чаще всего это были более старшие — за спинами Мадригаль всегда шептали гадости и бредни, при этом улыбаясь в глаза Abuela Альме.       Долорес хорошо знала эти сплетни, слушая их каждый день. Стоило ей, маленькой девочке, прикоснуться к волшебной свечи, как весь мир стал слишком шумным, громким, злым. Как же было больно ее ушам! А как горько было слушать гадости про них, зная, что воспитание и отсутствие доказательств не позволит дерзить этим самым людям в ответ.       Но хуже обидных слов только одно — шум. Даже до своего пятилетия, Долорес не любила что-то очень громкое, и ходить с мамой на рынок в середине дня для неё было страшновато. Очень много людей.       Получив дар, Долорес сильно плакала, и ни отец, ни мать не могли ее успокоить. Зато смог Бруно.       Со стороны так не скажешь, но провидец хорошо ладил с детьми, тонко улавливая их желания и настроение. Долорес помнит, что именно ее tío Bruno помогал ей справляться с даром, утешал и смешил, закрывал уши и тихо, как можно тихо, читал ей детские сказки.       Конечно, родители всегда были рядом, готовы были слушать и лелеять, но именно рядом с Бруно грусть уходила. Просто, ну, это же Бруно: весь такой неуклюжий и смешной, с забавными историями и богатой фантазией. Долорес помнит, как он катал ее и Изабеллу на своих плечах и спине, а они, маленькие и ещё дружные между собой, придумывали себе приключения.       Также, как помнит, сколько раз на дню он играл с ней, с Изабеллой и Луизой. Помнит, как Бруно иногда сам готовил голодным и вечно скучающим детям блинчики, пока Джульетта помогала горожанам в городе, а Пепа управляла погодой в полях.       Бруно был очень хорошим для детей в семействе Мадригаль, по крайней мере для самых первых. Поэтому, слыша гадости в его сторону (а их было больше всего) Долорес искренне негодовала. Да как можно такого милого человека, который иногда и лишний раз взглянуть не так боится, считать предвестником бед?       Когда Бруно исчез, Долорес было всего одиннадцать лет, и кажется день исчезновения стал одним из роковых и самых ужасных дней в её жизни.       Бруно ушел в ночь день рождения Мирабель. Тогда, когда малютка Мира не получила дар. Много чего Долорес слышала в тот день и в ту ночь: шок людей, слезы Мирабель и ее матери, самое ужасное — строгий голос Альмы. Abuela, бесстрастным голосом потребовала от Бруно будущего их семьи и своей маленькой внучки, в частности.       «Без предсказания и не думай возвращаться!» — последнее, что сказали мужчине в лицо.       Долорес надеялась, что все будет хорошо. Что Бруно посмотрит в будущее, в своей неприступной башне, и спустится к ним на завтрак утром с зелёной пластиной, и объяснит всё. Но этого не произошло. Уснув поздно ночью, Долорес не услышала, как тихими шагами и тяжёлыми всхлипами мужчина покинул Каситу.       Да, изначально Бруно покинул семью Мадригаль по-настоящему. И хотел покинуть Энканто навсегда. Долорес узнала об этом совершенно случайно — гуляя на следующий день по городу и ища дядю, она услышала его голос. Злой и полный горечи.       Tío ругался, гнусно себе под нос на горы, что окружали их городок как непроходимые стены, на густой лес, полный комаров и диких животных. На все, что мешало ему спокойно уйти. Долорес, напуганная этим, побежала рассказывать взрослым, но это не принесло никакой пользы. Сначала не хотели слушать, не верили, а после отправились в лес слишком поздно — Долорес уже не слышала провидца.       Пару дней от него действительно не было ни звука. Девочка даже начала думать, что он смог уйти. Но после, примерно неделю, ночью она вновь услышала его. — Tío! — На радостях, всегда тихая Долорес взвизгнула, и побежала на первый этаж, желая увидеть его. И увидела. Потрепанного, напуганного и грустного, его глаза освещали нефритовым светом темный коридор. Как же много было боли в его слабой улыбке и дрожащих объятиях, которыми он ее встретил. — Тише, дорогая, ты всех разбудишь. — Бруно нервно озирался по сторонам, боясь увидеть кого-то из родственников. — Почему ты ушел? — Этот вопрос она будет часто ему задавать позже, но ответа как в ту ночь, так и в следующие разы он не давал. По крайней мере, напрямую.       Они просидели на кухне несколько часов, разговаривая на пустые темы, Долорес все никак не унималась, но под утро Бруно смог уложить неугомонную sobrina. Ей совсем не хотелось отпускать провидца, казалось, что стоит отвернуться на секунду, как мужчина вновь исчезнет, и она его больше не увидит. И, с одной стороны, именно так получилось — после, с глазу на глаз, они не виделись очень долго.       За рекордные сроки, до пробуждения своей сестры жаворонка, Джульетты, провидец перетаскал в бывшую кладовую, забытую за ненадобностью, свое кресло и пару полок. Также посуду и книги.       Когда поздним утром девчушка побежала к двери Бруно, она увидела то, чего не хотела увидеть совсем — пустая башня и затухшая дверь. Он отказался от своего дара, от своей комнаты, дарованной волшебством, от самого себя. Но отказался ли от родной семьи?       Нет. Он сам к ней обратился, когда она одна пила чай, на все той же кухне, спустя уже почти месяц после пропажи. — Ты же слышишь меня, да? Ох, малышка, как бы я хотел быть рядом. — Долорес от испуга пискнула, пока не поняла — голос Бруно исходил из стены, прямо за семейным древом — П-прошу, не говори никому, давай это будет наш маленький секрет, ладно? — Почему ты ушел?       В ответ ничего, лишь тяжкий вздох.

***

      Как отнеслись остальные члены семьи к уходу Бруно, сказать трудно. В большей степени из-за того, что каждый «выражал» свои эмоции в своих комнатах, а до комнат остальных Мадригалей, к сожалению или к счастью, её слух не доходил, так уж это устроено.       Легче всего было определить грусть tía Джульетты: она не скупилась на слезы и тихое причитание под нос, волнуясь за своего брата. Августин также скорбел, хоть и гораздо меньше своей жены. Наверное, ему было просто невыносимо из-за состояния любимой.       Изабелла, по своей натуре, скрывала эмоции, но ей также было грустно. Это было видно по цветам, что она создавала — все они потеряли яркие краски, оставались либо серые, либо тёмно-синие бутоны, отражая тоску хозяйки. Бруно был для Изабеллы тем, кто никогда не давил на нее, и не требовал быть идеальной куклой, не требовал соблюдать этикет и позволял шкодничать.       Луиза молчала, не спрашивала и не упоминала, загруженная работой. Ну а остальные дети были слишком маленькие, чтобы хорошо помнить провидца и осознавать трагедию.       Долорес было трудно, даже очень. Потому что она знала, что он не пропал бесследно, что он рядом, но ничего не будет как прежде. Она не сможет как прежде броситься в его объятья, не сможет спрятаться от родителей и обязанностей старшей сестры в его башне, ничего не сможет. Его словно вычеркнули из семьи, убрали то, что он приносил каждому. Так просто, словно его изначально не было. Это удручает.       Во вторых: как же было тяжело держать этот секрет в себе. Ей так хотелось сказать родителям, сестрам и другим: «Дядя здесь, он за стеной!». Он был вынужден замуровать себя в стенах собственного дома, и если раньше Долорес не понимала почему, то позже она увидела пару причин.       Одна из них её мама. У Пепы с Бруно были достаточно натянутые отношения все время: то он скажет что-то не так, и женщина рассердится, то она сама спровоцирует конфликт. Между ними часто были глупые ссоры, из-за которых повелительница погоды все реже позволяла своей дочке и совсем маленькому Камило проводить время с дядей. Положение ухудшилось после предсказания для Долорес, которое она сама выпросила у него.       Пожалела ли она о своем решении? Да, немного. Было действительно обидно понять, что любовь у нее будет с горечью, невзаимная. Что свои чувства придется прятать, ведь парень, в которого она влюбится, будет бегать за Изабеллой. Обида была, может быть, даже на мужчину, но не долгая. Долорес просто не позволила своей обиде развиваться, ведь прекрасно понимала — Бруно не виноват. Он просто видит, а не создаёт. Поэтому скоро девочка отпустила это, лишь иногда вспоминая нефритовую табличку в дрожащих тонких руках и виноватый взгляд в темной комнате. Всем было бы проще, если бы Бруно просто не сказал ей, что её ждёт. Всем было бы проще, если бы он часто прятал от других предсказания.       «Все хорошо, tío». А вот для ее мамы это была катастрофа. Узнав, что брат опять нагадал беду, причем для её же любимой дочери, женщина рассвирепела, пускала молнии и ураганы в доме, и никто успокоить ее не мог, даже муж Феликс. Пепа больше всего боялась ужасного будущего для своих детей и надеялась на старания брата. Надеялась, что он хоть попытается увидеть что-то хорошее для Долорес. Не увидел, не оправдал ожидания.       Девушка подозревает, что обида её матери на Бруно была в большей степени из-за предсказания для Изабеллы, ведь у неё все было хорошо.       Когда Бруно исчез, Пепа молчала. От нее не было ни звука, даже вздоха, что очень насторожило ее дочь. Неужели она была так обижена на своего брата за испорченную свадьбу и предсказание для дочери, что не волновалась за него совсем?       Долорес слышала лишь один раз тонкий звук, похожий на звук сожаления от ее матери. Это был пятый день рождения тройняшек, который теперь праздновали лишь двое. Тогда, знатно выпив терпкого вина, женщина впервые за все время пустила слезы, горюя о своем брате.       Вторая причина: Альма. Глава их семьи. Её устои — неписанные правила, грузом нависавшие над каждым из них. То давление, которое оказывается на каждого, способно загубить любого. Долорес прочувствовала это на себе, с самого детства: так как они с Изабеллой самые старшие дети, так ещё и девочки, они должны быть «примером для подражания» для более младших. Из-за чего они обе больше напоминали строго сделанных кукол, нежели личностей.       Долорес была уверена в том, что Бруно терпел много давления на свои плечи. Он, все же, единственный сын, да и обладающий таким даром. — Мне жаль, tio. — Долорес виновато опустила глаза в пол, не желая смотреть на стенку в кухне. Бруно нет уже больше пяти лет.

***

      Хоть и помалу, но девушка старалась помогать родственнику. Стоит заметить, это началось не сразу:       Сначала она была слишком маленькой и нервной, чтобы решиться на какие-либо действия. Позже голова была занята причинами ухода и пророчеством, которое постепенно сбывалось — она встретила Мариано, и влюбилась, но как и было предсказано, безответно.       Это началось примерно тогда, когда сам Бруно стал проделывать различные пути по всему дому.       Один из таких ходов стал их общей точкой. Та самая картина, рядом со старой и небольшой тумбой, в коридоре, возле её двери. Как именно девушка наткнулась на проход, она уже не помнит. Это просто место, в котором она может хоть немного, но увидеть и услышать Бруно.       Только в этой точке она могла протащить ему пару лечебных пирожков, все же внутри стен очень холодно, и успокоительного чая с ромашкой. Живя со своей матерью, Долорес привыкла делать напитки, помогающие нервной системе. А Бруно это очень необходимо. К сожалению, её чувствительный слух часто позволяет расслышать слезы мужчины.       Это стало просто как правило, такое же негласное, как и многие другие правила: услышав поздней ночью, перед сном, тихие всхлипы, которые так безнадежно старались утаить, она на утро, в тихую, протаскивает к тумбе небольшую кружку и тихо стучит по стенке.       Тук-тук-тук. — сигнал.       Через пол часа она точно услышит такой же стук в ответ — благодарность. Бруно обязательно вернёт кружку, только уже в лазейке на кухне, а если у него будет возможность, сам лично вымоет ее.       И сам иногда поможет.       Долорес тоже бывает трудно. Каждый день ей приходиться мириться с плохими словами, громкими звуками и прочим. Каждый день нужно учиться настраивать свой собственный слух, чтобы просто не обращать внимания на то, как в городе у кого-то из рук выпала книжка.       В семье мало кто мог ее понять, и поэтому получать маленькие подарки от провидца было действительно необходимо, это помогало отвлечься. Подарки были разными, по больше степени просто как попытки поддержать в нелегкую минуту, и все также отблагодарить за молчание:       То небольшой рассказ появиться у нее прямо под носом, то рядом со своей дверью найдет маленькие клочки бумаги. Просто сидеть в стенах Бруно скучно, поэтому он увлекся рисованием, и часто рисовал разные сценки и зарисовки на бумаге. Однажды он подбросил такой рисунок девушке: на нем была она и ее мама, они задорно смеялись над чем-то. Бруно просто нарисовал реальный момент из их рутинный жизни, но это было так красиво, что Долорес не постеснялась сказать громко: — Tío, ты красиво рисуешь. — после этого он чаще оставлял бумажки с рисунками ей, а не выбрасывал искусство в мусор.       Иногда бывает и так, что чашка успокаивающего чая нужна уже ей. Например, когда кто-то в их городе рожает, из-за чего из ее ушей и кровь может пойти, когда Мариано в очередной раз посвящает великолепные стихи её сестре, и много чего прочего. Привыкнув успокаивать мать и младших братьев, Долорес совсем не привыкла успокаивать саму себя, и получать утешение.       И Бруно знал об этом. Он вообще много чего знал, буквально изнутри изучая проблему их семьи. Проблему каждого здесь. Именно поэтому, уже привыкнув жить в стенах, и научившись ходить практически бесшумно, мужчина часто заваривал племяннице успокаивающий чай в ответ, оставляя кружку на все той же тумбочке. Этот предмет мебели стал как связующим звеном между двумя мирами: её миром, полным красок и света, шума и гвалта, и его мир, темный и холодный, одинокий и полный печали.       И пускай чай успевал остывать и немного терять свои былые вкусовые свойства к тому моменту, как девушка могла насладится напитком, ей все равно было приятно. Тут, наверное, успокаивал не сам чай, а любовь, с которой он был сделан.       Долорес искренне хочет верить в конец этого кошмара. Она уже давно хочет выпить чай вместе с ним.

***

      Когда Мирабель, встревоженная странным состоянием виллы и волшебства находит таинственное предсказание Бруно о себе, Долорес не может молчать. Слишком долго, слишком много ей приходилось утаивать и прятать. Как же девушке хотелось вцепиться в младшую кузину, и начать кричать, кричать, и еще раз кричать: — Спаси его уже наконец!       Но так нельзя. Нельзя вываливать так все сразу на ни в чем невинную Миру. Да и другие не должны были знать об этом.       Долорес буквально разрывало внутри от желания кричать и плакать: что-то происходит в их доме, что-то, о чем знает только её дядя, и может, может быть есть шанс вернуть его, увидеть! Обнять в конце концов, ей так этого не хватает. Однако, судя по всему, и по затишью со стороны коморки Бруно, это должна делать именно Мирабель. Именно она должна была отыскать мужчину и спасти волшебство, Долорес об этом просто догадывалась.       Поэтому девушка помогала двоюродной сестре как могла, не говоря напрямую; намекнула про Луизу, а после, прятала смысл в словах песни — — «С детства нас пугают, в доме Бруно где-то бродит…» — Думай Мирабель, думай про дом! — «Шепот его слышу…» — Долорес видела, что Мира хотела уйти, пока она пела. Хотела скрыться, спрятаться и обдумать, но она не могла позволить ей уйти так просто. Нет, она должна узнать, иначе Долорес сойдет с ума от той ноши, что пришлось ей тащить. — «С каждым шагом будто сыпется песок, тс-тс-тс…» — Девушка даже спародировала его шаги и тихие причитания под нос. Что угодно, лишь бы рассказать.       Хотя, конечно, пришлось и приукрасить, например о своем страхе перед ним. Естественно она его не боялась, но родители, что стояли достаточно близко в тот момент, точно не поняли бы странного стремления дочери восхвалить дядю и её особо трепетное отношение к нему.

«…Возьмешь ты в толк?..»

***

      Стоять на развалинах собственного дома — ужасно гадко. Ты словно стоишь на развалинах самого себя, нежели когда-то яркого здания. Все происходило слишком быстро, настолько быстро, что Долорес не успевает проследить ход событий. Казалось, они только недавно пели песни и готовились к встрече с Сеньорой Гузман, все было относительно хорошо и спокойно.       Но все трещало по швам. Начиная со стен и плиток Каситы, и заканчивая неожиданно ослабевшей Луизой, не способной сдвинуть цветочный горшок с места. Эти маленькие казусы, скопившиеся за десять лет, просто произошли в один момент, в конец разломав хрупкое волшебство.       Когда дом рушился, и в последних попытках спасти членов семьи выбрасывал их на улицу, Долорес было настолько больно от шума, от криков, и от всего, что она просто потерялась. Потерялась в пространстве, и даже не поняла, как оказалась за главной дверью их дома. Слезы градом лились из глаз от боли, не давая увидеть хотя бы половину картинки.       Полностью прийти в себя она смогла во время поисков Мирабель. Только тогда до девушки дошло осознание произошедшего. Дом разрушен, Мирабель не найти, она лишилась дара, а Бруно…       Господи, Бруно! Долорес даже не подумала, все ли с ним в порядке, цел ли, жив ли её дядя. Он, ведь, не просто был дома в момент его разрушения, он был в его стенах. А слух, впервые за её годы жизни так ставший нужным, исчез. Пропал, оставив её с обычным, человеческим, слухом. И Долорес должна была быть этому рада, но не выходило у неё радоваться своеобразной тишине — именно с его потерей, девушка нуждалась в нем больше всего. Только благодаря слуху и волшебству она смогла бы определить местонахождение Мирабель. Только с магией, она могла бы знать — жив Бруно, или же нет.       Разгребать обломки для поисков тела, а Долорес стала морально готовить себя и к такому исходу, было трудно, но ей ничего не оставалось кроме этого. Искать ответы хоть так, раз все прекратили поиски и собрались на развалинах. Девушка, аккуратно отодвигая очередную балку в сторону, наблюдала как Камило успокаивает Антонио, что горько плакал над своим, только появившимся, даром. Как бы ей хотелось, чтобы кто-то тоже успокаивал её в такой момент.       И потом появился он. Бруно. Идя следом за матерью, нервно сжимая край пончо, мужчина вышел из-за её спины, поднимая взгляд на удивленных сестер. У Долорес, по ощущениям, упал камень с сердца, с груди, позволяя наконец-то задышать и снова расплакаться, уже от хороших эмоций. На немой вопрос брата девушка лишь отмахнулась, ткнув локтем его в бок, и с грустно-счастливой улыбкой наблюдала за провидцем, просящего прощения перед семьей. Глупенький, это они должны просить прощение. Но это уже позже, главное, что все живы.       Когда все отступили от Бруно, и обратили внимание на пришедших для помощи горожан, Долорес смогла подойти к дяде лично. Она шла медленно и тихо, но мужчина, годами натренированный прислушиваться к каждому шороху быстро её заметил. Между ними оставалось расстояние в каких-то жалких два метра, когда Бруно неловко раскрыл руки для объятий. Девушка без раздумий прижалась к дяде, сжимая в своих, сильных и теплых объятьях, не желая отпускать. Теперь уж точно.       Её перестали волновать родственники и другие люди. Стало все равно на весь мир вокруг, и на, что он скажет по этому поводу. Пусть что думают что хотят, и узнают, все что можно. Единственное, что было для неё главным — родной человек, по которому Долорес безумно скучала. — Tio, ты больше не за стеной.