О дозволенном и не очень

Тома очень хорошо понимал, что ему было дозволено, а что запрещено. Запрещено ему было многое. Например, издавать громкие звуки на территории поместья (так же, как и всем остальным служащим). Комиссар и его сестра слишком много работали за сутки, поэтому имели право на тихий отдых в доме, пока слуги готовили им ужин и постель. Запрещалось будить госпожу или господина раньше положенных шести утра, если на то не было прямого приказа. Запрещалось ходить в невыглаженной одежде, чтобы не дай Сегун попрать честь дома Камисато. Запрещалось еще очень, очень много вещей, на список которых Тома с удивлением пялился двадцать минут, когда ему впервые его продемонстрировала юная госпожа Камисато. Сто восемьдесят семь запретов! И это Тома подсчитал только самые крупные, те, за которые неминуемо следовало какое-либо наказание. Как житель Монштадта, он этого решительно не понимал, поэтому в первых день своей работы слугой умудрился нарушить как минимум половину из них. Так, просто веселья ради. Но были из этих запретов самые обидные, которые кололи прямо в сердце и взращивали обиду в сердце Томы. Например, нельзя оставаться в покоях наследницы клана дольше десяти минут. Тем не менее, даже эти десять минут дозволялись лишь в том случае, если на то была необходимость. А с Аякой хотелось проводить время! Элегантная, утонченная, добрая и всё понимающая — юная госпожа была бальзамом на сердце управляющего. Хотелось поиграть с ней в шахматы, обсудить последние указы комиссии Тенрё, или завести долгую беседу о бытовых проблемах, например, рассказать, какую чудесную схему для вязания Тома сегодня нашел. Хотелось переделать кучу всего, но в жалкие десять минут не уместить даже помощь с ночным туалетом, куда уж там до разговоров. И господин Аято… о, целое больное место в сердце Томы. Тут имелся целый ворох запретов. Его нельзя было оставить без сопровождения, поэтому управляющему приходилось уговаривать некоторых стражников оставить свой пост и «на недельку помочь господину с делами во дворце». Комиссар требовал вечерний чай строго в определенное время, и опаздывать с ним было непозволительно. Запрещались практически все формы обращения к нему, исключая «Господин Комиссар», запрещалось отвлекать его от работы, если то не было обусловлено экстренными обстоятельствами, или крайне важными делами клана. Строгие рамки поведения в Инадзуме Тома не понимал и не принимал. Единственно положительным в его работе было то, что его, во-первых, до сих пор не выставили из клана (а это дорогого стоило) и редкие улыбки госпожи и господина, когда он вновь отчитывался им об удачно выполненной работе. А также редкие маленькие шалости, которые Томе из раза в раз исправно спускались с рук и обосновывались какими-то невероятно важными делами клана. Госпожа Аяка не проводила с ним время в своих покоях, зато вытаскивала в город и водила в свой любимый чайный дом. Такие встречи были не частыми, но Тома успевал сделать за них многое (и даже получить отравление после игры в сябу-сябу). Господин Комиссар всё же умудрялся посреди ночи сбегать из родового имения, Архонты знают по каким делам. Когда управляющий в десять вечера приносил ему чай, дозволялись уже более вольные обращения, вплоть до простого «Аято» в самые удачные дни. Бумаги несколько раз в неделю скидывались на пол, на стол ставились специально приготовленные рисовые шарики, а мужчины делили трапезу, обсуждая насущные (и не очень) дела. Дозволялось Томе так же лезть к Аято с объятиями, предварительно стянув с него одежду (у него и так домашних дел по утрам уйма, добавлять к ним глажку костюма господина он не хотел). И только в такие вечера, когда всё поместье уже давно заснуло, Монштадская свободолюбивая душа Томы затихала. В это время ему было дозволено практически всё.