Astronomy lectures

      1

      Дверь резко распахивается.       Под удивлённые взгляды студентов к кафедре идёт преподаватель со стаканом кофе в руках и очках на носу, крутя на указательном пальце ключи от аудитории. Ни огромных портфелей с распечатками тебе, ни учебных пособий, ни, боже, ноутбука. И даже чересчур формального чёрно-белого костюма нет, а вместо него клетчатые брюки и чёрная рубашка. Неправильный какой-то, может, он студент?       Но парень размеренным спокойным шагом подходит к своему столу в кабинете, ставит кофе, смотрит на часы и, кашлянув в кулак, говорит бархатным голосом: «Преподаватель пришёл». Аудитория в немом удивлении продолжает хлопать глазами и с полным недоумением смотреть на вошедшего.       Сидишь такой, записался на курс по астрономии, чтобы часы закрыть, ждёшь, что придёт какой-нибудь в возрасте, и будешь целую пару в телефоне залипать. А тут на тебе, здравствуйте, приехали: молодой, симпатичный, высокий. Преподаватель тем временем сложил руки на груди и начинать занятие не спешит. Студенты переглядываются, молча встают с мест, и только тогда звучит: «Добрый день, присаживайтесь». – Меня зовут Иваизуми Хаджиме, я буду вести у вас астрономию целый семестр, а в конце принимать итоговую аттестацию по изученному, – студенты высунули головы из капюшонов худи, заинтересованно глядя на Иваизуми. Некоторые даже телефоны заблокировали до лучших времён. – Какой у меня тут курс? Первый, второй? – Третий, – хором отвечает аудитория. – Супер. Так вот, третий курс, если думаете, что пришли отсидеться и записались от балды, то нет. Начнём с организационных моментов, чтобы нам было проще сработаться: практических занятий у нас всего три, остальное лекции. На лекции ходите как хотите, на практических буду отмечать. Филологов много?       Поднимается несмелый десяток рук. – Ясно. А остальные кто? Кроме физиков. – Биологи есть, – слышится откуда-то с задних рядов. – И экономисты, – уже ближе говорит взлохмаченная тёмная голова и складывает подбородок на переплетённые пальцы, – и даже один журналист, но он опаздывает. – Да, и по поводу опозданий, – говорит Хаджиме тем самым грозным преподавательским тоном, который возражений не терпит. – Я не люблю, когда ко мне опаздывают. Значит, вы не умеете планировать время, а это для будущих специалистов своих областей не лучшая характеристика. Поэтому, когда кто-то ко мне опаздывает, он становится у доски и читает стихотворение. Без этого не пущу на занятие.       И ровно в этот момент распахивается дверь. – Прошу прощения, я опоздал, – говорит парень, вынимая трубочку от сока изо рта, и собирается уже идти к задним партам, как Иваизуми прерывает его своим: «Стоять. К доске!» – Прям так сразу? – приподнимает в удивлении брови вошедший, но всё-таки разворачивается на пятках и шагает в начало кабинета. – Вы опоздали, молодой человек, а я как раз озвучивал мои условия. Как вас зовут? – Ойкава. Ойкава Тоору. – Студенты, скажите Ойкаве-сану, что нужно сделать, – преподаватель отходит чуть в сторону и корпусом разворачивается к опоздавшему. – Прочитать стихотворение, – слышится сквозь смешки, которые стихают, стоит Иваизуми повернуть голову и нахмурить брови. – Но у нас ведь не литература, – растерянно протестует Ойкава, – зачем читать стихи? – Полезно, память тренирует, – пожимает плечами Хаджиме и кивает студенту, мол, можете начинать.       Тоору долго не раздумывает, поправляет шлейку рюкзака и важно читает:       «Свет мой, зеркальце! скажи       Да всю правду доложи:       Я ль на свете всех милее,       Всех румяней и белее?»       Студент-экономист (тот с антигравитационной причёской), увидев, что преподаватель Ойкаву не прервал и не выгнал, продолжает, прикладывая ладонь к сердцу:       «Ты, конечно, спору нет;       Ты, царица, всех милее,       Всех румяней и белее».       Кабинет наполняется смехом, Ойкава проверяет наручные часы и с усмешкой спрашивает, можно ли ему присаживаться. Иваизуми показывает рукой в сторону парт и, наконец, отрывается от своего места. Берёт в руки мел, пишет на доске: «Лекция 1. Введение. Предмет, метод и разделы астрономии». – Сейчас, уважаемые студенты, вы видели, как делать не надо. Если думаете, что буду шутки с вами шутить – грозно говорит он, – то буду, но исключительно в рамках предмета. А раз опоздали, – оборачивается в сторону аудитории, – то подарите минутку удовольствия своим коллегам. Итак, старосты, запишите тему в журнал, после лекции не забудьте подать на подпись.       Ойкава садится рядом с Куроо, достаёт из рюкзака тетрадь с надписью «Хотелось как лучше, а вышло идеально» и растекается по парте с телефоном, стараясь не смотреть на сдерживающего смех друга. Куроо тем временем скидывал в общий чат с Бокуто и Акааши видео и кучу смеющихся эмодзи следом. Тоору двинул локтем, попадая соседу по рёбрам, и Тецуро вроде бы успокоился, вопрос, надолго ли. Но тут подключился Бокуто, и телефон Ойкавы отсвечивал уведомлениями каждые две секунды с забавным: «Да ну нафиг, ахахахахахах, ржунимагу». И такой же кучей смеющихся эмодзи сверху. – Что вы знаете о предмете, который будете изучать? – Иваизуми заканчивает с доской и поворачивается к студентам. – Звёзды красивые, – выкрикивают из аудитории. – Планеты вращаются вокруг Солнца. А Солнце – ближайшая к нам звезда, – подключаются остальные. – Подожди, ты перепутал. Ближайшая к нам звезда – это Ойкава! – вклинивается кто-то из студентов. Тоору на это строит лицо и вновь со всей важностью утыкается в телефон. – А вы что скажете? Что знаете о дисциплине? – обращается преподаватель к Ойкаве, который пытается слиться со столом и дальше заниматься своими делами. – А? Земля – четвёртая планета от Солнца, – бубнит себе под нос Тоору, не поднимая головы. – Третья, – тут же поправляет преподаватель. – Ну третья так третья, – пожимает плечами парень, показывая полное безразличие и к изучаемому, и к преподавателю.       Куроо рядом бесстыдно давится собственным хохотом, даже не пытаясь скрыть улыбки. Иваизуми складывает руки за спиной и расхаживает перед доской, строго рассуждая: – Кому не интересно, можете сменить курс, пока не поздно. А мы начнём занятие. Предлагаю вам выбор: я читаю по программе с соблюдением всей терминологии и требую с вас соответствующе, или вы откладываете телефоны, а я рассказываю просто и не даю сложные задачи из сборника. – Ещё и задачи… – понуро констатирует аудитория. – А вы как думали? Ну, так что выбираете?       Студенты медленно рассовывают телефоны по карманам и сумкам, достают тетради и ручки, во взглядах читается: «Ну что тебе от нас надо, а?» Иваизуми удовлетворённо хмыкает и смотрит на Ойкаву, который, кажется, чихать на всё это хотел. Тецуро шепотом окликает друга, на что Тоору под пристальным вниманием всё-таки прячет гаджет в рюкзак и возвращается к лежанию на парте. – Хорошо. Конспекты, кстати, я не требую, – аудитория облегчённо выдыхает и откладывает канцелярию на край стола. Иваизуми заканчивает мерять пол у доски шагами и присаживается на край преподавательского стола (полностью игнорирует наличие стула), делая глоток кофе. – Так вот, примерно тринадцать целых восемь десятых миллиарда лет назад произошёл Большой Взрыв, в результате которого, как принято считать, образовалась наша Вселенная. Физики вам подтвердят, что по закону сохранения энергии ничто не берётся из ниоткуда и не исчезает в никуда, поэтому в результате Большого Взрыва образовалось очень много горячей материи, которая разлетелась со всех направлениях со скоростью света. Первой планетой, которая образовалась после взрыва, принято считать Мафусаил. Учёные даже думали, что она старше нашей Вселенной, но, к сожалению, это невозможно. Увидеть мы её можем только с помощью телескопа. – А можно вопрос, Иваизуми-сэнсей? – интересуется один из студентов, Хината Шоё, с факультета социальных наук. – Давай, – Иваизуми поправляет очки и внимательно глядит на спросившего. – А как Большой Взрыв произошёл? Это вроде «бам», «тыдыщ» и «бабах»? – Ну почти, – Хаджиме улыбается и, о боже, девушки задерживают воздух в лёгких. – Начальным этапом взрыва считается сингулярность, явление малоизученное и законам физики не подчиняющееся. Сингулярность, если кратко, это такая занимательная штука, когда плотность и температура стремятся к бесконечно высоким показателям, что само по себе является противоречивым, потому что чем выше температура, тем меньше плотность. Откуда она взялась, я вам не отвечу, потому что мы знаем, что произошло после сингулярности, но что происходило до никому не известно. Вот такая история. – Как круто, – восхищённо тянет Хината и подпихивает соседа по парте, мол, послушай, какие чудеса творятся. Сосед восторга не разделяет и продолжает что-то писать в своей тетради. – На чём я там остановился? – продолжает Хаджиме. – А, да, Большой Взрыв, так вот…              Ойкава мирно спит на своих сложенных руках под лекцию преподавателя, Куроо фотографирует его и кидает с тегом «#учебные_будни» в твиттер. Студенты узнают, что пара закончилась, только когда Иваизуми метким броском отправляет бумажный стаканчик в урну и просит журналы у старост: заслушались. Тецуро будит Тоору, запихивает свои тетради в сумку и сообщает, что Бокуто с Акааши ждут внизу. Ойкава жмурится, смешно морщит нос, потягивается и приоткрывает один глаз, чтобы встретиться взглядом с Иваизуми, который качает головой, мол, осуждаю вас, студент. Но, к удивлению, ничего не говорит и ждёт у дверей, чтобы закрыть кабинет. – Как прошло? – спрашивает Бокуто, как только двое спускаются по лестнице на первый этаж. – Лучше, чем ожидалось. Было даже интересно, но он строгий, хотя сразу и не скажешь. Сказал телефоны спрятать, тогда кошмарить меньше будет, – отвечает Куроо, откусывая кусочек мюслей задумавшегося Акааши. – Ску-ко-та, – показательно зевает Ойкава, тыкая в иконку твиттера, – Куроо, какого чёрта ты меня сфотографировал? – Твои подписчики рады любой твоей фотке, так что не жалуйся. Ты проспал всю лекцию, а он так смотрел на тебя, будто ты съел свинины на мусульманском празднике. Так что не удивлюсь, если следующее фото будет сделано за дверями кабинета, – Тецуро разводит руками и пихает бедром Бокуто, – а вы что как? – Нормально, – включается в разговор Кейджи и щёлкает музыку в плеере, – Бокуто-сан всё никак не сдаст название мышц на латыни. – Вообще не понимаю, зачем это волейбольному тренеру нужно, – жалуется Котаро и откусывает от того же батончика мюсли. Акааши молча достаёт второй и протягивает Бокуто.       Тёплый весенний вечер мягко ступает по пыльному асфальту. Солнце заливает улицы предзакатным светом, ветер чуть треплет выбившиеся пряди волос: вот она, весна, открывай шире окна, распахивай ветровку! Для апреля удивительно тепло. Для вечера удивительно солнечно. – Вот ты знаешь, Ойкава, что наше Солнце – это жёлтый карлик? А не спал, так знал бы! – нравоучительно поднимает вверх палец Тецуро. – Отстань, а, – закатывает глаза Тоору, – меня твоё это Солнце в последнюю очередь интересует, сказать честно. – Не моё, а наше. Ладно, ребят, я на смену, – Куроо салютует двумя пальцами, – до завтра. – Ты ж моё дитя коммунизма, – скалится Тоору и добавляет: – До завтра. – Удачи, бро, – Бокуто повторяет его жест, а Тецуро скрывается за поворотом. – А ты к нам? – спрашивает уже Ойкаву. – А я к вам, – соглашается Тоору и поудобнее перехватывает свою джинсовую куртку.       Вселенная постоянно расширяется.

2

      Через неделю на паре по астрономии история почти повторяется. Иваизуми бодро шествует к преподавательскому столу с кофе в одной руке и проектором в другой, одетый во всё чёрное: водолазку, брюки и кардиган, с очками на носу. Студентов стало чуть меньше, некоторые после слов о смене курса обратились к методистам, но, в целом, аудитория полная. Кто зашёл после Хаджиме, попытался незаметными перебежками пробраться к месту, но преподаватель усмехнулся и сказал, что до пары ещё две минуты. На третьем курсе читать стихи у доски мало кто хотел: ну в самом деле, что за детский сад? Иваизуми просит опустить шторы и закрыть форточки с проветривания, устанавливает и подключает проектор. Группа интересуется, что за документалку они сегодня смотрят, на что он отвечает: «Космос». И, сверившись с часами, начинает пару. – Сегодня у нас тема «Небесные координаты». Старосты, запишите в журнал, хотя подождите, раз мы зашторили окна, я включу верхний свет. Не портите глаза, – студенты жмурятся, стоит Иваизуми щёлкнуть выключателем. – Правило всё то же: никаких телефонов. – А за опоздание всё ещё нужно читать стихи? – спрашивает Хината.       И тут, как в анекдоте, дверь скромно приоткрывается, а из неё высовывается тёмная макушка парня, что на прошлой лекции сидел рядом с рыжеволосым студентом. И ещё одна каштановая, уже знакомая Хаджиме. – Нужно, – соглашается преподаватель и кивает двум опоздавшим, – молодые люди, прошу к доске.       Аудитория замирает в предвкушении, а некоторые тихонько достают с карманов гаджеты, готовые снимать. Тёмноволосый студент тушуется, на что Иваизуми просит не снимать, пока у доски читают. Это удовольствие только для присутствующих, а остальные пускай на курс запишутся, тогда и послушают. – Как вас зовут и что будете читать? – Хаджиме закатывает рукава водолазки, в кабинете, как оказалось, жарковато. Ойкава смотрит на жилистые руки своего преподавателя с аккуратными электронными часами на запястье и забывает, что же там от него хотят.        – Кагеяма Тобио, 3 курс, факультет ядерной физики и элементарных частиц, – спасает положение Тобио, – а можно не читать? Я ничего не знаю. – Нет, Кагеяма-сан, такие уж правила. Мы же на первой лекции это обсуждали. Можете с телефона, если совсем уж ничего не знаете, – Иваизуми пристально разглядывает Кагеяму, а потом переключается на второго студента. – А с вами, Ойкава-сан, мы уже знакомы. Надеюсь, это ваше второе и последнее опоздание. – Конечно, сэнсей, – слащаво тянет Тоору, поправляет пальцами волосы, гордо выходя вперёд Тобио, и начинает:       «Ехал Грека через реку,       Видит Грека – в реке рак.       Сунул Грека руку в реку, -       Рак за руку Греку цап!»       И стоит довольный, улыбается. Студенты звонко смеются. – Ойкава-сан, скороговорки не считаются. Кагеяма-сан, начните вы, – Иваизуми серьёзен, хотя уголки губ подрагивают в подобие улыбки.       Тобио неловко мнётся, рассматривает свои ботинки, а потом всё-таки достаёт телефон и быстро вбивает запрос в поисковую строку. Тоору видит, как алеют кончики его ушей, что выглядывают из-под иссиня-чёрных волос. Кагеяма, наконец, отрывает взгляд от смартфона и кашляет в кулак, давая себе ещё пару секунд собраться.       «Дом опустел       И хозяина больше нет       Но красная слива       Что на крыше пустила корни       Не забывает весны». – Красиво, Кагеяма-сан. Кто написал? – Минамото Санэтомо, – тихо отвечает Тобио, и студенты аплодируют, пока парень ищет глазами рыжего соседа и идёт к нему, чтобы слиться с партой до конца занятия. – Теперь вы, Ойкава-сан, – Иваизуми и не думает оставить свою затею с поэзией и просто вести пары. Тоору вздыхает, но тут в его голову приходит гениальная, как парню кажется, идея: прочитать что-то красивое, чтобы препод понял, что он не глупый и, наконец, отстал со своими дурацкими стихами:       «захочешь одиночества — приходи ко мне.       я побуду с тобой не касаемо, просто.       мы посмотрим на город, на россыпь огней,       и под звездами наполним разговорами воздух», – голос у Ойкавы приятный, но тише, чем обычно. Рифмы переплетаются в единое полотно.       «захочешь сбежать — я знаю все тропы.       знаю каждую улицу чувств наизусть.       я, словно Гензель, вместо хлеба роняющий слово,       чтобы наверняка нам выстелить путь.       захочешь грусти — стучи в мою дверь.       хотя, знаешь, открывай без стука.       я всегда тебя ждал и тогда, и теперь,       ведь ты — мой самый смелый поступок.»       И смотрит прямо Хаджиме в глаза на последних строках. Иваизуми смотрит в ответ.       Аудитория замирает, когда Ойкава заканчивает. Ни шороха, ни звука, ни ухмылки. Тишина стоит такая, что слышно тикание часов на стене. Сердце делает пару гулких ударов, разгоняя кровь по венам, пока Тоору смотрит на своего преподавателя. Глаза Иваизуми зелёные, и даже стёкла очков не искажают оттенка, – Ойкава понимает, что теряется.       Вселенная, верно, смеётся над ним угловатыми глыбами астероидов?       Глаза Иваизуми цвета горькой полыни и знойного лета. Ойкава погряз в вечной зиме.       А потом студенты начинают аплодировать. Тоору отворачивается и улыбается самой яркой своей улыбкой, проходя к месту за партой. Хаджиме хвалит студента, желает больше не опаздывать и выключает свет.       Глаза Ойкавы не просто карие, в них есть золотые маленькие пятнышки на радужке, как успевает заметить Иваизуми. – Чтобы вам было не так скучно разбираться, я решил наглядно всё показать, – Хаджиме щёлкает кнопкой «вкл» на проекторе, и кабинет погружается в мягкое синеватое свечение. – Сейчас вы увидите небесное тело. Вот то над доской большое, да, оно. А теперь смотрите чуть ниже, схема прямо на доске, с красными и синими линиями. Видите, посередине плоскость? Это называется истинный горизонт. Он проходит через центр тела и перпендикулярен отвесной линии, это вон та красная, которая соединяет точку зенита и надира, зелёные большие сверху и снизу, видите? Зенит сверху, надир снизу. Это вам для решения задач пригодится. Высоту и азимут я вас чуть позже находить научу, а сейчас взгляните на другой слайд. Наша с вами Земля. Глядите, северный и южный полюс не находятся в точках зенита и надира, а смещены? Это потому, что Земля под наклоном вращается, угол наклона оси вращения нашей планеты сейчас двадцать три целых и четыре десятых градуса, если верить учёным.       Иваизуми ведёт лекцию, присев на край преподавательского стола, рассказывает студентам о том, почему Земля не идеальный шар, почему в зависимости от времени года люди видят разные созвездия, как в XX веке учёный Хаббл посчитал примерный возраст Вселенной. Студенты зачарованно слушают, позабыв о благах цивилизации с сенсорными экранами, потому что какой тут телефон, когда над твоей головой пролетает огромный огненный шар, а преподаватель называет его Альфа Центавра А и переключает слайд. Теперь по кабинету плывут далёкие планеты, уродливые в огромных размерах и завораживающие своим космическим одиночеством. Над головами разворачивается настоящее представление, а Хаджиме хрипло посмеивается и говорит, что Плутон из просто планеты стал карликовой планетой, и температура на нём – 210 °С. – А планетам не скучно одним в таких больших пространствах? – интересуется кто-то из аудитории. – Планеты вам не люди, поэтому, наверное, нет, – отвечает Иваизуми. – Они заняты своими небесными делами: вращаются вокруг светила. Планетам не может быть одиноко, они в основном холодные, состоят из газов, и на них никто не обитает. Есть и отдельная категория, их называют планетами-сиротами или планетами-бродягами – это небесные тела, которые имеют массу планеты и форму планеты, но они не вращаются вокруг звезды, а просто бороздят просторы космоса. – Все мы немного планеты-сироты, – вздыхает Ойкава и понимает, что сказал это громче, чем хотелось бы. – Но даже у планет-сирот могут быть спутники, которые путешествуют вместе с ними, поэтому не переживайте за них сильно, – Тоору рефлекторно задерживает дыхание, когда Иваизуми вроде бы как отвечает ему. – А планеты-бродяги могу обрести дом? – Им не нужен дом, Ойкава-сан, они принадлежат космосу и путешествуют сами себе между галактиками, – Хаджиме выключает проектор и раздаёт сборники. – Откройте девятую страницу, посмотрите на схемы, чтобы в голове уложилось. И можете быть свободны, не забудьте дать журналы.       «Наверное, им всё же очень одиноко», – думает Тоору, загружая в твиттер очередную смешную картинку.       И весь вечер набирает в поисковике запросы про планеты-сироты.

– Ты какой-то не такой, – констатирует на следующий день Куроо, выуживая печенье из пачки. – Просто долго не мог уснуть, – пожимает плечами Ойкава и тянется к печенью, – дай одну. – У тебя проблем со сном отродясь не было, самый первый на всех тусовках вырубаешься, – продолжает Тецуро, протягивая печенье другу. Тоору крутит крекер и всё-таки закидывает его в рот. – А тепефь пояфились, – хрустит Ойкава и одновременно набирает что-то в телефоне, – разовая акция, забудь. Смотри, что нашёл, – и показывает Куроо гирлянду на батарейках. Со звёздочками. – И зачем она тебе? У тебя подобного барахла полная квартира, – недоумевает Тецуро, облизывая солёные пальцы после печенья. – Но эта со звёздочками! – возмущается Тоору и кликает на кнопку «оформить заказ».       Куроо шумно вздыхает.

3

      Всю неделю Ойкава носится со сдачей статей, написанием эссе и прочими журналисткими развлечениями, успевая при этом отписываться в твиттер и отвечать пользователям kuroo_cool и bokutowl. Твиттерская тусовка спасает от серых будней. А ещё спасает ожидание среды – дня, когда четвёртой парой второй смены поставили астрономию. Поэтому не удивительно, что в первую майскую среду после сдачи объемного материала, Тоору опаздывает на лекцию по астрономии: – Ну это уже не смешно, – Иваизуми сегодня в классических чёрных брюках и сером пиджаке, который очень ему идёт, как успевает заметить Ойкава. – Вы бы хоть ради эксперимента вовремя попробовали прийти, вдруг бы получилось. Вы первый опоздавший за сегодня.       Ойкава шагает к доске, снимая капюшон жёлтого худи с головы и стряхивая капли с чёлки: на улице сегодня моросит, а прибежать пришлось с другого корпуса. Тоору прочищает горло, приглаживает волосы, готовясь читать стихотворение. Не будет же говорить, что учил сегодня в обеденный перерыв, как чувствовал. Кто-то ещё заскакивает в кабинет, но Хаджиме останавливает его вскинутой рукой и прикладывает указательный палец к губам: мол, подожди, ты следующий, но сейчас будь тише, пожалуйста.       «Я глазами в глаза вникал,       Но встречал не иные взгляды,       А двоящиеся анфилады       Повторяющихся зеркал.       Я стремился чертой и словом       Закрепить преходящий миг.       Но мгновенно плененный лик       Угасает, чтоб вспыхнуть новым», – Тоору смотрит на Иваизуми (Хаджиме слегка хмурится, словно думает о чём-то очень серьёзном), а потом отводит взгляд и продолжает. Слова вереницей переплетаются в витиеватый узор. Красивое стихотворение, почему это Ойкава раньше читать поэзию не начал?       «Я пленен в переливных снах,       В завивающихся круженьях,       Раздробившийся в отраженьях,       Потерявшийся в зелёных зеркалах»       Ойкава чувствует предательское тепло на щеках. В горле пересохло и очень-очень хочется сбежать и больше никогда тут не появляться. Тоору, вообще-то, любит внимание, он всегда был талантливым мальчиком (так говорит мама и десять тысяч подписчиков в инстаграме), но рассказать небольшое стихотворение внезапно становится проблемой, потому что на тебя направлен взгляд глубоких зелёных глаз, о которых ты как раз сейчас читал.       Глубоких зелёных глаз твоего преподавателя, который вообще-то ничего так, а Ойкава забыл, что пришёл сюда тихонько отсиживаться. Иваизуми перестаёт сосредоточенно морщить лоб и вскидывает широкие ладони для аплодисментов.       Тоору со всем имеющимся артистизмом кланяется в разные стороны под одобрительное улюлюкание студентов и идёт к своему месту рядом с обомлевшим Куроо. – Не знал, что ты так умеешь, ну, нормально, а не ради шутки, – тут же говорит Тецуро, на что Ойкава отмахивается и улыбается. – Это просто стихотворение, Куроо-кун, в нём нет ничего страшного. – Он смотрел на тебя, не отрываясь, балбес, ты мозгами своими думаешь вообще? – шипит Тецуро и прикладывает ладонь к собственному лбу. Когда твой друг вытворяет какую-то невиданную хрень, создаётся ощущение, что вы творите её вместе. Даже если ты сам вообще ни при чём. – Сам ты балбес, он на всех смотрит, потому что слушает, – Тоору залезает в мобильник, проверяет электронную почту, там должно быть сообщение из редакции. – Да нет же, глянь, – пихает его Куроо, и Ойкава отвлекается.       У доски ещё один опоздавший рассказывает стих. Иваизуми не глядит на него, найдя рассматривание студентов в аудитории гораздо более интересным занятием, но всё ещё внимательно слушает и периодически кивает. Тоору неожиданно встречается с ним глазами, когда Хаджиме оглядывает их с Тецуро парту. Расслабленное выражение лица Иваизуми меняется на более собранное, а Ойкава не находит ничего лучше, как просто смотреть в ответ, не в силах отвернуться. С расстояния третьей парты можно заметить, что оправа очков преподавателя простая, пластиковая, прямоугольной формы, и Тоору думает, что аккуратный металл был бы симпатичнее.       Интересно, сколько километров пролетела Земля, пока они вот так смотрели друг на друга?       Наконец, студент заканчивает своё стихотворение, аудитория вместе с преподавателем аплодирует. Иваизуми просит опустить шторы, привычно садится на край своего стола и начинает лекцию. – Смотрите, – говорит он, – перед вами галактики. Галактики есть разные, уже известный вам учёный Хаббл предложил классифицировать их по форме. Вот там, над часами на стене, это М 87 – эллиптическая галактика. Под ней чуть ниже М 101 – спиральная. Наша галактика называется Млечный Путь, она тоже спиральная. Есть ещё так называемые неправильные галактики, гляньте правее – это Большое Магелланово Облако. Галактик очень много, размеры видимой Вселенной на данный момент составляют около девяносто три миллиарда световых лет, представляете себе такие масштабы? – Иваизуми-сэнсей, а это правда, что мы во Вселенной не одни? – вдруг решает спросить Тоору. Ему действительно стало интересно. – Ответа на этот вопрос, увы и ах, нет, Ойкава-сан, – Хаджиме спрыгивает со стола, оправляя полы пиджака. – Есть такая интересная гипотеза, она называется Великий Фильтр. Согласно ей, есть некая грань, которую цивилизации должны пройти, чтобы выйти в космос и встретиться с другими цивилизациями. Это и объясняет, почему в космосе так тихо: мы или первые его прошли, или не прошли вовсе. В попытках исследовать Вселенную, мы запускаем в небо огромные глыбы металла, которые в своём далёком путешествии редко встречают на пути даже атом водорода. И так, наверное, никогда и не узнаем, есть ли жизнь вне нашей планеты. А вы верите в инопланетян? – Я инопланетян люблю, – гордо заявляет Тоору, и аудитория заливается хохотом, когда кто-то сзади кричит: «Во дурак!» – Я как-то смотрел фильм, – продолжает Ойкава, – названия не помню, но мне кажется, они совсем не так выглядят, если существуют. – А как? – Не знаю, как мы, наверное. На человека иногда смотришь, и думаешь, что он не с этой планеты. Вот так и они. Иваизуми молчит пару мгновений и продолжает вести лекцию. – На чём мы там закончили? Да, галактики отдаляются от нас со скоростью сотни километров в секунду. Из наблюдений также следует, что чем дальше от нас галактика, тем быстрее она удаляется. Но сейчас к нам на огромных скоростях движется галактика Андромеда, и, вероятно, через четыре с половиной миллиарда лет мы с ней столкнёмся, что приведёт к рождению новой галактики.       Студенты ахают в восхищении, какие тут земные дела, когда там, в бескрайнем космосе, нам навстречу несётся огромное скопление звёзд и планет. – А мы умрём, Иваизуми-сэнсей? – спрашивает кто-то из аудитории. – Все рано или поздно умирают. Давайте не забирать хлеб у преподавателя философии. А насчёт столкновения галактик, так вы не доживёте до этого момента.       Ойкава подпирает щёку ладонью и думает, что уже на пути к тому, чтобы рассыпаться звёздной пылью. После пары он постит к себе запись: «Я всё равно буду верить в инопланетян, BBC не врут!», и подписчики беспокоятся, всё ли с ним хорошо.       Постепенно на пары к Иваизуми начинают приходить вольнослушатели. Слухи о молодом преподавателе, который устраивает настоящее космическое путешествие и читает лекции без конспекта, быстро расползаются по университету. Как оказалось, Хаджиме ещё ведёт семинары по теоретической механике, но там спуску студентам не даёт, требуя идеального посещения и конспектов. «Хоть так вы что-то запомните к экзамену», – говорит он. А на астрономии приносит с собой проектор, усаживается на край стола и рассказывает о далёких звёздах, как будто был рождён для этой профессии. Девушки украдкой вздыхают, провожая взглядами Иваизуми, но он словно и не видит этого: приходит в рубашках с закатанными рукавами, со стаканом кофе в руках и просит журналы у старост. Ойкава начинает опаздывать к нему специально, чтобы перед доской прочитать что-то смешное или, наоборот, красивое, услышать короткое: «Хоть раз придите вовремя, вдруг вам понравится», а Куроо только масла в огонь подливает своими разговорами: – Так он тебе нравится? Серьёзно? – Тецуро мешает пластиковой ложечкой чай в столовой, глядя прямо на Тоору в футболке с надписью «Совет свой себе посоветуй». – Нет, Куроо-кун. Не думай о всякой чепухе. – Это не так уж и страшно, – философствует рядом Бокуто, который наконец-то сдал латынь, спасибо, Акааши. – Бро, скажи, что это нормально, – поддакивает Тецуро. – Бро говорит, что это нормально. – Бро. – Бро. – Успокойтесь, господи, – закатывает глаза Ойкава, мысленно сочувствуя Кейджи. Он с этими двумя проводит больше времени. – Не думаешь пообщаться с ним? Попроситься помочь там или ещё чего, – Куроо отпивает свой отвратительный сладкий чай и закидывает в рот m&s. – Зачем мне это? Он, конечно, классный, но что дальше? Я студент, меня ждёт выпуск, карьера, светлое будущее. Он тоже тут долго не задержится, я уверен. – А ты меньше думай, – делится своим бесценным опытом Бокуто, вытаскивая из пачки друга конфету. – При желании, я могу выбрать любую милую девушку или симпатичного парня, – улыбается Тоору и протягивает ладонь к Тецуро, – делись. – Да вы задолбали, я себе купил, тоже мне, друзья.       Акааши молча рисует в своём скетчбуке, и за это Ойкава ему очень благодарен.       Вселенная порой бывает несправедливой и очень непредсказуемой.

4

      Май в самом разгаре. Возвращаясь поздно домой, Тоору думает, что сверкающий даже ночью город – это кощунство, надругательство, самый страшный кошмар, потому что во тьме не видно звёзд, о которых с таким трепетом рассказывает Иваизуми-сэнсей. Световое загрязнение не позволит взглянуть в необъятные просторы неба, и… как он раньше жил без этого? Пахнет выпечкой и немного пылью. Мегаполис кричит яркими билбордами и плакатами, такой людный, вроде бы живой, но одновременно бездушный. Среди тёплого со дня асфальта пробился одуванчик, простой жёлтый цветок. Ойкава останавливается, разглядывая его, как он вообще тут смог вырасти, как его ещё не затоптали?       Город – страшная сила. Он каменный, высокий и быстрый. Все годы казался Тоору родным, но в нём не видно звёзд, маленький хитрый обманщик. В нём не видно Венеры, что восходит ненадолго после заката, невозможно увидеть сгорающие в атмосфере метеориты, и это кажется самой несправедливой вещью на свете. Ойкава стоит ещё недолго над цветком, а потом срывает его и несёт домой. Жёлтый хилый одуванчик подойдёт маленькой глиняной вазе больше, чем сухому тротуару. Иваизуми тоже казался одуванчиком: ничего в нём цепляющего не было, но Тоору всегда любил полевые цветы.       Ойкава не может смириться с жизнью без далёких планет и заказывает простенький проектор звёздного неба. – Ойкава-сан, вы снова опоздали. Вы единственный студент на потоке, который ни разу не пришёл вовремя.       Тоору кивает и двигается к доске, но Иваизуми его останавливает: – Для вас больше никаких стихотворений, вам это нравится, а должно мотивировать не опаздывать, – хмурится Хаджиме. – Нравится, – соглашается Ойкава, – поэзия прекрасна в своей печальности.       На Тоору сегодня простая белая футболка, джинсы, кофта, повязанная вокруг пояса, и фотоаппарат на шее: он снимал фоторепортаж для университетской газеты. – А студентов красит пунктуальность, поэтому присядьте, и мы начнём. Сегодня объёмный материал, – Ойкава цыкает, но послушно садится на место рядом с Куроо, снимая фотоаппарат. Тецуро шепчет ему: «Погиб поэт – невольник чести!», и Тоору крутит пальцем у виска. – Много наснимал? – спрашивает Куроо, придвигаясь ближе. – Да не очень, но выбрать есть что, – пожимает плечами Ойкава. – Не часто тебя с фотиком увидишь, тебе зачтётся или за «спасибо» работаешь? – За «очень большое спасибо», – фыркает Тоору, – препод по фотожурналистике сказал, что снимет с меня три лабораторные, если фотография в газете ему понравится. – Ну хоть так. – Ойкава-сан, Куроо-сан, у вас что-то интересное? – интересуется Хаджиме, бросая в их сторону очень строгие взгляды. – Да, Иваизуми-сэнсей, Тоору фотографирует преподавателей для списка на сайт университета, вам тоже нужно сфотографироваться, – вроде бы спасает положение Тецуро, но у Ойкавы краснеют щёки и горят уши. – Эй, какого чёрта! – шепчет он Куроо, но тому, кажется, фиолетово. – Потом поблагодаришь, – отвечает Тецуро одними губами и отворачивается. – Ну… Это после пары, а сейчас не отвлекайтесь, сегодня пробуем решать задачи, – Хаджиме поправляет очки после недолгой паузы и чертит на доске формулы. – Раздайте вдвоём сборники с моего стола, почистите себе карму.       Аудитория тяжело вздыхает, а Куроо с Ойкавой плетутся к преподавательскому столу за толстыми книгами.       Сегодня по кабинету не плывут неповоротливые небесные тела, не взрываются сверхновые, не переплетаются туманности. Тоору рисует на полях маленькие планеты с кольцами, кривые звёзды и длинные спирали, не понимая ни в одной формуле. Куроо же, кажется, со всем разобрался, а потому подпихивает свою тетрадь Ойкаве, чтобы тот списал. Высчитывать полную пространственную скорость звёзд оказывается не так весело, как слушать про кислотные дожди на Венере. Тоору списывает без энтузиазма, крутя на пальцах ручку и подпирая ладонью подбородок. Слышится кряхтение студентов, пытающихся разобраться, куда же ставить численное значение в формулу, а Иваизуми делает вид, что окно очень интересное. В конце концов кто-то смелый просит сэнсея рассказать о чём-нибудь космическом. – Совсем решать задачи не хотите? – спрашивает преподаватель, и аудитория оживает, активно кивая головами. – Совсем не хотим, – подтверждают студенты, откладывая ручки в стороны. – Ладно, покажите, что нарешали, а я подумаю.       К Иваизуми по очереди несут тетради. Хаджиме просматривает каждую, кое-где делая замечания: тут дробь не сократил, тут переменную забыл, а вот тут условие нужно было читать внимательнее. Для тех, кто не сделал ни одной, преподаватель решает дать сфотографировать условие и решить дома, когда всем и так понятно: спишут, черти. Очередь доходит до Ойкавы, и Иваизуми вглядывается в его не очень аккуратный почерк, внося правки. Тоору внимательно рассматривает поцарапанную от времени доску, пересчитывает иероглифы в записях (их 52), пока Хаджиме проверяет тетрадь. – Хорошо, Ойкава-сан, но будьте внимательнее. Не витайте в облаках, – говорит Иваизуми, беря тетрадь Куроо – так, стоп, у вас же ошибки одинаковые. – У нас связь миндальная, ой, ментальная, – подтверждает Тецуро. Хаджиме вздыхает, делает правки и отдаёт тетрадь Куроо с вымученным: «Ну что мне с вами делать, а». Ойкава хихикает в локоть под боком. – Ладно, про что хотите послушать? Тема у нас «решение задач», считать вы отказались, – Хаджиме снимает очки, накрывает ладонями глаза, чтобы снять напряжение. – Отпустите пораньше, – просит Хината, за что тут же получает подзатыльник от сидящего рядом Кагеямы – единственного студента, который не сдал сборник задач и продолжил решать. – Ну вы совсем уж не наглейте, если я к вам по-хорошему. Иначе дальше будем с задачами развлекаться, – строго отвечает преподаватель, и по аудитории прокатывается недовольное «ммм». – Извините, – тут же смущается Шоё и опускает голову. – Расскажите про скорость света, – просит кто-то из студентов, и Хаджиме меняет гнев на милость. – А вот это можно устроить, – Иваизуми встаёт и привычно усаживается на край стола, – смотрите, скорость света округляют до трёхсот миллионов метров в секунду, точное значение вы всё равно не запомните. Ничто во Вселенной не может двигаться быстрее света. От Солнца до Земли свет долетает за восемь минут и семнадцать секунд, а от Земли до Луны за одну целую и три десятых секунды. Поскольку скорость света имеет конечное численное значение, то мы всегда смотрим в прошлое.       «Всегда смотрим в прошлое», – думает Ойкава, перебирая листами своей тетради. Уголки загнулись, Тоору это раздражает, но расправлять он не спешит. Парень останавливается на листе с решением задач и замирает: красным стержнем на рисунке Сатурна дорисовано кольцо и выведенная мелким почерком подпись: «У Сатурна три крупных кольца. И Марс поправьте, не издевайтесь над планетой».       Ойкава улыбается тетради, и теперь уже Куроо крутит пальцем у виска. – Лекция окончена, – Тоору отвлекается от того, чтобы гладить кончиками пальцев бумажные страницы, сколько времени он так залипал? – Следующее занятие у нас практическое, но я попрошу вас прийти пораньше минут на пятнадцать. Я знаю, это ваше время перерыва, но будьте так добры. Все свободны, Ойкава-сан, вы задержитесь. Всего доброго.       Куроо желает удачи и быстро сматывается к своему блондину с исторического. Тоору провожает друга взглядом, забирает фотоаппарат и подходит к преподавателю. Сердце стучит чуть сильнее обычного, но это нормально, кабинет довольно душный. – Вы что-то хотели, Иваизуми-сэнсей? – Ойкава-сан, это ведь вам нужна фотография на сайт. Фотографируйте, не хочу задерживать ни вас, ни себя.       Фотография. А, да, конечно, фотография, которой вообще-то нет, а она очень сильно нужна университету. Спасибо, Куроо Тецуро, ты лучший друг. – Конечно, только тут освещение не очень хорошее. Вы не будете против выйти на улицу? – боже, Ойкава, что ты несёшь, тут отлично падает свет от окон, остановись! – Нет, не против.       Они спускаются молча. Тоору пытается собраться и договориться со своими ладонями, потому что эй, ребята, прекратите потеть. Иваизуми шагает чуть позади, и Ойкава ощущает спиной его присутствие. Ноги немного напряжены, будто он сейчас готовится бежать короткую дистанцию. Тоору совсем не ощущает себя в этом мире.       Хаджиме не знает, почему молчит о том, что его фотографировали, когда принимали на практику после магистратуры. – Иваизуми-сэнсей, встаньте вот сюда, не прямо напротив солнца. Да, ближе к клумбе, стоп. Вот так хорошо, – Ойкава расчехляет фотоаппарат, что-то щёлкает в настройках, и направляет объектив на Хаджиме. – Улыбнитесь немного.       Иваизуми хмыкает и приподнимает уголки губ. – Подождите, я очки сниму, – говорит преподаватель, тянет с носа оправу, и ровно в этот момент Тоору делает снимок. Выходит немного размыто, но от этого не менее красиво. Хаджиме на фотографии немного опустил подбородок и прикрыл глаза, снимая очки. На кисти руки и запястье чётко очерчены вены, пряди волос за ушами выбились из причёски, зацепленные за оправу. – Ну что, как вышло? – интересуется Иваизуми, на что Тоору прижимает фотоаппарат к груди, как будто кто-то из-за спины может увидеть снимок. – Хорошо получилось, как раз то, что надо, – сбивчиво оправдывается Ойкава. «Попроси перефоткать, оно же смазанное! – кричит внутренний голос». Тоору отчего-то страшно попросить сделать ещё одну фотографию. – Ойкава-сан, я поведу вас в планетарий на практическом занятии, – Хаджиме обратно надевает очки и поправляет оправу пальцами, – это секрет, поэтому не рассказывайте никому. Но сами не опаздывайте, иначе уйдём без вас. Вам я и сообщаю заранее, чтобы не остались с «н» в журнале. – Хорошо, Изаизуми-сан. Я постараюсь не опаздывать. Спасибо, что уделили время, до свидания, всех благ, – быстро и скомкано прощается Тоору и пулей вылетает с университетского кампуса, не в силах обернуться. Думает о том, какой чепухи наговорил, даже попрощаться достойно не смог. Куроо лучше ничего выдумать не мог? Иваизуми ведь наверняка знает об этой маленькой лжи, Ойкава сам видел его фотографию, когда зачем-то изучал преподавательский состав:       Иваизуми Хаджиме, двадцать пять лет, высшее образование, степень бакалавра и магистранта. Преподаватель теоретической механики и астрономии.       А Ойкаве двадцать один, он студент, поэтому «Тоору, соберись и иди готовиться к промежуточной аттестации, вам не по пути».       Он пролистывает ленту твиттера, сидя на скамейке недалеко от кампуса, пока лучи закатного солнца мягко скользят по его лицу. Дело постепенно движется к лету, температура на улице растёт с каждым днём, вынуждая людей менять ветровки на худи и футболки. Воздух пахнет маем и переменами, а в лавке неподалёку пекут пончики с ванильной посыпкой.       «От Солнца до Земли свет долетает за восемь минут и семнадцать секунд, – думает Ойкава, – значит ли это, что сейчас Солнце там, где было восемь минут назад?»       И блокирует экран телефона, поднимаясь со скамейки.       Сумерки двигаются неторопливо, укрывая вечерним полотном шумный город. Где-то вдалеке гудят машины, слышен быстрый стук каблуков по тротуару, в небе вьются ласточки, обласканные лёгким ветром. Белый шар луны виден до наступления темноты, и Тоору ловит себя на мысли о том, что надо будет спросить Иваизуми, почему мы можем видеть луну до заката и по утрам. А в вышине на огромных скоростях вращаются массивные планеты, прекрасные в своей покинутости и космическом одиночестве. И метеориты сгорают в атмосфере земли, не смея приблизиться к её поверхности, будто это и есть их плата за вторжение.       Ойкава рассматривает единственную смазанную фотографию Иваизуми до поздней ночи и думает о том, что Хаджиме не прав: инопланетяне всё-таки существуют.

5

      Неделя проносится на второй космической скорости в подготовке к тестам, семинарам, сдаче реферата, зависанием по вечерам с Куроо, Бокуто и Акааши, и вот наступает среда. Тоору, конечно, секреты хранить умеет, но только не от своих друзей, поэтому Тецуро наотрез отказывается идти в планетарий и планирует прогулять практическое, но узнаёт, что Цукишима туда идёт, и быстро передумывает.       Цукишима вообще-то очень увлекается наукой и всем, что связано с ней, потому Ойкава не удивлён, что студент не с их курса пойдёт с ними. Где конференции и выездные занятия – там Кей, а где Кей – там и Тецуро вертится неподалёку. Это уже как аксиома. Поэтому в среду Куроо надевает в универ запрещённые рваные джинсы, получает по шее от куратора, сбегает за двадцать минут до окончания третьей пары под предлогом «очень надо», а возвращается с двумя молочными коктейлями из кофейни неподалёку: клубничным и шоколадным. Тоору закатывает глаза, но никак не комментирует, потому что на горизонте маячит Цукишима, и Куроо уже не с ними.       Студенты толпятся у кабинета, придя заранее, как и просили. Кто-то ругается на отнятое время, кто-то допивает кофе, чтобы не вырубиться к концу дня, а кто-то Ойкава, который нервно щёлкает застёжкой наручных часов. Иваизуми появляется неожиданно, вышагивая из-за угла, и его сначала даже не замечают, потому что на преподавателе потёртые чёрные джинсы, футболка и накинутая сверху тёмно-зелёная клетчатая рубашка. Он без очков, но всё ещё со стаканом кофе в руках. – Здравствуйте, – говорит Хаджиме своим обычным преподавательским тоном, и студенты оборачиваются, – сегодня мы с вами будем заниматься не тут. Кафедра дала добро, так что в рамках первого практического занятия у нас экскурсия в планетарий. Старосты, все собрались или надо кого-то ждать? Давайте распишусь и пойдём. – Все здесь, – старосты подают журналы, но Иваизуми решает сделать перекличку.       Ойкава успевает покраснеть, побледнеть, сосчитать до ста восьми, пока преподаватель не окликнул его третий раз, и вновь выпасть из реальности: у Иваизуми как минимум пять проколов в правом ухе, которых раньше не было.       Когда студенты дружно выходят с кампуса и следуют за преподавателем в метро, Тоору ловит сигналы из космоса в попытках собрать свои мысли. Рядом Куроо болтает с взявшим клубничный коктейль Цукишимой, но Ойкава их не слышит. Он смотрит на прямую широкую спину Иваизуми впереди колонны и просто идёт за ней, не думая ни о чём. – Земля вызывает Тоору-куна, приём, вы меня слышите? – Тецуро щёлкает пальцами перед носом Ойкавы, и тот, наконец, возвращается из своего мира в реальность. – Чего тебе? – недовольно цокает Тоору, но Куроо тут же начинает громко смеяться. – Слюни подбери, а то опять сфоткаю и в твиттер выложу. – Ты злой, Тецуро-кун, – констатирует Ойкава и начинает увлечённо разглядывать улицу. Это здание всегда тут стояло?       Куроо в конце концов отстаёт со своими подначками и разговаривает с Цукишимой, попивая коктейль через трубочку. Для друзей они идут слишком близко, и Ойкава мысленно даёт себе подзатыльник за такое пристальное наблюдение.       Когда студенты подходят к метро, Иваизуими ещё раз всех пересчитывает, и только тогда все направляются к турникетам. Табло указывает, что до поезда ещё четыре минуты, и Тоору достаёт наушники из сумки и подключает к телефону. – Вы сегодня не опоздали, Ойкава-сан, – смешок Хаджиме вырывает Ойкаву из его задумчивости. – Не хотел пропускать занятие, – пожимает плечами Тоору, стараясь выглядеть как можно более естественно. Он совсем не волнуется. Нет. – Будете слушать музыку? – Иваизуми кивает на наушники и приподнимает уголки губ. – Да, не люблю шум метро, – хмыкает Ойкава и крутит белый провод вокруг пальца. Это немного успокаивает. – Что ж, надеюсь, в планетарии вы будете слушать рассказчика, а не витать в облаках, как на моих лекциях, – Хаджиме отходит, когда поезд подъезжает к платформе, и Тоору ещё пару секунд в ступоре глядит ему в спину.       Иваизуми с ним заговорил. Иваизуми только что был тут и разговаривал с ним.       Ойкава вставляет капельки наушников и включает альбом Coldplay. Поезд несётся по лихо закрученым лентам метро, петляя на поворотах туннеля и перестукивая колёсами. Тоору рассматривает пассажиров, а потом прикрывает глаза на минутку, а просыпается от прикосновения к плечу. Куроо ухмыляется и наклоняет голову, мол, пошли давай. Ойкава вытаскивает наушники и думает, как он мог заснуть стоя в метро. Вот она, суперспособность студента – спать везде, где можно и нельзя. Иваизуми о чём-то переговаривается с впереди идущими ребятами, Тецуро кошмарит Цукишиму смешными (только по мнению Куроо и Бокуто) рассказами, майское солнце спряталось за облако и показываться не спешит.       Тоору думает, что он идиот, ругает себя за это и постепенно приближается к группке студентов с Иваизуми. – … вот тогда мы и спорили, что такое гравитация: сила или искажение пространства? Веселые были времена. Смотрю на вас и завидую немного. – Иваизуми-сенсей, а откуда у вас пирсинг? – Да ничего такого особенного, – отвечает преподаватель, – мочки проколол после сдачи экзаменов перед поступлением. Потом на первом курсе сделал ещё два прокола выше первого. Верхний в хряще я проспорил, когда сдал курсовую на самую высокую оценку, а кольцо посередине вставил за компанию, когда друг один боялся. На работе запрещено, потому снимаю. – А сегодня вы не на работе? – А сегодня вы у меня одни, перед вами пару сняли, тоже экскурсия какая-то. Поэтому я из дома. Смотрите-ка, мы пришли.       Высокое серое здание с куполообразной крышей возвышалось впереди, рядом с парком развлечений. Витиеватая лестница опоясывала стены и поднималась до самого верха, а рядом стояла большая медная скульптура планеты. – Нам сюда, идёмте, – оживился преподаватель и ускорил шаг, поглядывая на часы, – скоро начнётся сеанс, мы пришли впритык. Давайте поторопимся.       На входе Хаджиме поздоровался, предъявил свой преподавательский пропуск, и контролёр впустил их внутрь. Здание впечатляло: в холле выставлены макеты планет с подписью, на одной из стен висела карта созвездий, а на информационной доске обнаружились портреты учёных-физиков и астрономов и описание их открытий. Студентам дали пару минут осмотреться, а затем провели в просторный зал. Ойкава к не удивлению всей группы, завис на разрисованном под звёздное небо потолке, поэтому в зал вошёл последним. Места оставались на пустом последнем ряду или рядом с Куроо с Цукишимой. Тоору выбрал последний ряд, скинул сумку на кресло рядом и приготовился к галактическому путешествию.       Мир вокруг сжался, схлопнулся до размеров небольшого зала, погрузился в темноту.       А затем над головами поплыли грузные небесные тела, неповоротливые и фантастические. Они пролетали и вращались, огромные эллипсы и сферы, непостижимые человечеством и неповторимые в своей форме. Далёкие и холодные, лишённые звуков и чувств, брошенные в необъятном пространстве. Такие массивные, что пространство вокруг них искажается, прогибается под весом, а время растягивается и оказывается слишком нерасторопным, чтобы бежать вперёд. Словно кроме них: кричащих сгорающих комет, слепящих светом гигантский звёзд, исполинских газовых планет причудливых узоров, – всё перестало существовать.       Ойкава задирает голову ещё выше в попытке уловить каждый атом ускользающих объектов, но те появляются и исчезают слишком быстро. Далёкие, настолько далёкие, что человеку никогда не долететь до них. Голос из колонок начал рассказывать о Меркурии – ближайшей к Солнцу планете, – и Тоору завороженно слушает. Почему он раньше не ходил в планетарий?       «У Меркурия, – твердит приятный голос, – год составляет сто семьдесят шесть земных суток. Температура на нём от +430°C до –170°C. Это одна из самых малоизученных планет».       Ойкава думает о том, что Меркурию наверняка очень жарко рядом с Солнцем.       «Венера – самая горячая планета в Солнечной системе несмотря на то, что находится она намного дальше от Солнца, чем Меркурий. На ней нет воды ни в каком виде.» – А ещё на Венере нет смены времён года. И год на ней длится меньше, чем день, – Тоору дергается от неожиданности, когда рядом присаживается Иваизуми и закидывает нога за ногу. – Иваизуми-сенсей, – шепчет Ойкава и поворачивает голову к Хаджиме. – Тсс, смотрите, сейчас покажут Землю.       Под куполом планетария, сквозь тёмное космическое пространство, к зрителям приближался большой голубо-зелёный шар. Белые витки облаков опоясывали планету, создавая красивые узоры из капель воды и крошечных льдинок. Земля была живой и прекрасной. Ойкава подумал о том, что людям повезло оказаться именно тут, а не на раскалённой Венере, к примеру. Людям посчастливилось жить в этом голубом раю среди бескрайних холодных просторов, только вот, живя здесь, мы не думаем ни о чём столь огромном и великолепном. Земля поворачивалась с боку на бок, летая под куполом, и Тоору едва заметно улыбнулся, когда увидел Японские острова. Они выглядели такими незначительными по сравнению с Евразией, а на деле один лишь Токио кажется огромными каменными джунглями, из которых с трудом можно выбраться.       Так насколько же мал в масштабах Вселенной человек со всеми своими мыслями и переживаниями? – Если бы кто-то смотрел на нас со своей планеты вне Солнечной системы, то увидел бы Землю огромным раскалённым шаром, – тихо говорит Иваизуми, чуть наклоняясь в сторону Ойкавы, чтобы тот наверняка слышал. – Это из-за огромных расстояний? – Да. Скорость света, конечно, велика, но для расстояний, которые измеряются количество световых лет, всё равно не достаточна. Свет достигает далёких небесных тел за очень долгое время. Вероятнее всего, звёзды сейчас составляют совсем другие созвездия, но мы не узнаем об этом в ближайшие пару тысяч лет. – Тогда мы видим мёртвые звёзды? – Мы видим прошлое Вселенной, – и через время добавляет: – Смотрите, сейчас покажут Марс. – Иваизуми-сэнсей, почему астрономия? – Ойкава не смотрит на пустынный Марс. Все его внимание теперь сосредоточено на Хаджиме. – Мне нужна была работа, университету нужен был преподаватель, – пожал плечами Иваизуми. – И всё? – Тоору ожидал полного драмы рассказа про любовь к межгалактическим путешествиям. – Ладно, я в юношестве Дугласа Адамса перечитал, – хмыкает Хаджиме, выше поднимает голову и произносит на выдохе: – Звёзды – единственное, что заставляет людей видеть выше своей собственной головы.       Ойкава тоже отвлекается от разглядывания силуэта Иваизуми в рассеянной темноте зала и устремляет взгляд вверх, под купол, на громадный полосатый Юпитер. Планета лениво катится по потолку, показывая свои пёстрые бока. Тоору не может слушать ровный голос из динамиков, что-то рассказывающий студентам. – Скажете что-нибудь про него? – Ойкава говорит на грани слышимости, одними губами. Но Иваизуми всё равно его понимает сквозь слова лектора. – У Юпитера есть Большое Красное Пятно. По размерам оно чуть больше Земли. Вот, он поворачивается сейчас, видите? – Вижу, – самому себе кивает Тоору. – Моя очередь спрашивать. Почему вы всегда опаздываете? – неожиданно задаёт вопрос Хаджиме, резко переводя тему. – Первые разы и правда задерживался. А потом открыл для себя европейскую и русскую поэзию. – И вы стоите перед кабинетом, чтобы то, что должно служить борьбе с опозданиями, стало для вас мотивацией постоянно задерживаться? – Почти угадали. Только я не стою перед кабинетом, я сижу на подоконнике в холле. – Ясно, – тихо смеётся Иваизуми, – над нами сейчас, кстати, Сатурн. Это его кольца вы так неточно рисовали в своей тетради. Крупных у него три, как я и говорил, называются А, В и С. Они состоят, в основном, из ледяных осколков и пыли. Как оказалось, все четыре газовые планеты Солнечной системы имеют кольца, просто самые большие у Сатурна. – Вы так много всего знаете, Иваизуми-сэнсей, – восхищённо произносит Тоору, – обычно нам читают с учебника или конспекта. – Думаю, что не нужно требовать со студентов больше того, что знаешь сам. Да и монотонным чтением мало что запоминается, – Хаджиме откинулся на спинку кресла и сцепил руки на коленях.       Тоору не унимается и через время: – Зачем нам космос, если человеческая жизнь такая короткая по сравнению со всем… этим? – Космос и есть вечность, Ойкава-сан. А человеческая природа такова, что мы всегда стремимся стать большим, чем сейчас, чего бы мы ни достигли. – Вы так просто говорите об этом, будто вернулись к нам на машине времени из будущего. И всё ещё утверждаете, что пришельцев не существует, – Тоору улыбается в неярком свете планетария.       Хаджиме видит это и улыбается в ответ. – Я не знаю, существуют ли они. Никто не знает. Люди могут только верить в то, что считают интересным или важным. Мы с вами так за разговором пропустим весь сеанс, смотрите, это Уран, – бирюзовая планета чинно двигалась над головами студентов.       «Уран – самая холодная планета Солнечной системы, – звучит голос из динамиков, – температура на ней –224 °C».       «Спутники Урана названы в честь героев произведений Шекспира и Поупа, – добавляет рядом Иваизуми».       «Человек бы там замёрз, – думает Ойкава. У Шекспира красивые сонеты, – думает Ойкава. – А в тебе так много звёзд, – думает Ойкава и смотрит на Хаджиме».       «Ты дурачок, – констатирует Куроо после сеанса и хлопает Тоору по спине, – пошли, Бокуто зовёт к себе».       Ойкава возвращается домой почти ночью. Переступает порог квартиры, вешает рюкзак на крючок в прихожей, разувается. Старые половицы скрипят под ногами, и Тоору радуется, что сейчас не зима и пол не холодный. Проходит в комнату, падает на кровать и смотрит на потолок, обклеенный флуоресцентными зеленоватыми созвездиями. Большая медведица, от ковша левее Малая, Кассиопея. Тянется рукой к изголовью кровати и включает гирлянду, ту самую, со звёздами. Комната наполняется тусклым маревом, и Ойкава прикрывает глаза, погружаясь в дрему.       Если раньше на его книжных полках можно было найти газеты, учебники, пособия по копирайтингу и журналисткие издания, то теперь рядом с ними стоят космические журналы, на рабочем столе криво приклеена карта созвездий, а ютуб в рекомендациях выдаёт «Топ самых странных планет». И почему-то Тоору знает, что прообразом современных газет стали «Деяния сената» Юлия Цезаря, а планета Трес-2b отражает менее 1% света и считается самой тёмной.       Иваизуми наверняка и не думает о том, что влюбил в космос одного будущего журналиста, никак не связанного со всеми этими астрофизическими учениями. Не подозревает, что понравился одному простому студенту. Да и куда там, он преподаватель, Ойкава у него учится, семестр закончится, и каждый разойдётся своими дорогами. А симпатизировать вполне можно с расстояния.       С расстояния третьей парты крайнего ряда, но очень хотелось бы с другой планеты.       Созвездия на потолке молчат, маленькие предатели. Тоору стягивает через голову футболку и падает обратно на тёплый плед, беря в руки телефон. Подписчики в твиттере интересуются его походом в планетарий, в инстаграмме просят разбор на ошибки и недочёты недавнего интервью в газете. Блог приносит хороший доход, поэтому Ойкава постит запись, тянется к ноутбуку и садится за работу.       oikawa_tooru: «Пришельцы не похитили меня по пути домой, поход считаю успешным:) 9 из 10 (балл снял за отсутствие НЛО в фильме)».       Иваизуми ставит красное сердечко рядом и очень надеется, что Ойкава не смотрит, кто его лайкает.       Тоору щепетилен, когда дело касается того, что он делает. И лайк пользователя "hajimiwa" он, конечно, замечает.

6

      Через пару дней Куроо с Бокуто, сияя как натёртое серебро, объявили Ойкаве и Акааши, что на следующих выходных они все дружно идут на тусовку по случаю допуска пятого курса к защите дипломных работ и выходу их на преддипломную практику. Событие обещало быть грандиозным и проходить в снятой старшими просторной квартире, на что Кейджи коротко кивнул, а Тоору привычно закатил глаза, просчитывая, сколько ему нужно сдать заранее. Куроо все ещё радостно рассказывал о том, как он планирует уговорить Цукишиму пойти с ними, в то время как Акааши вставлял своё: «Куроо-сан, скажите ему уже», а Бокуто добавляет бесконечное: «Бро».       И время вновь закрутилось вихрем со скоростью юпитерских ураганных ветров.       В среду, день лекции по астрономии, Ойкава находит на подоконнике записку аккуратным почерком: «В ваших опозданиях есть некая изысканность. Но всё же не задерживайтесь надолго. И.Х». Тоору складывает бумажку пополам и засовывает в карман, проверяя часы. Он старается опаздывать не более, чем на пять минут, чтобы не упустить ничего важного. И, просидев на подоконнике ещё две минуты за разглядыванием увядающего фикуса (говорят, если ему налить пива в горшок, он сразу же зеленеет и крепнет), Ойкава двигается к кабинету и три разу стучит в дверь прежде, чем войти.       Иваизуми кричит: «Войдите, Ойкава-сан», наверняка зная, кто же стоит за дверью. Тоору придаёт себе самое серьёзное выражение лица, извиняется за опоздание и шествует в начало кабинета. Хаджиме отвлекается от чертежей мелом и переходит на боковую сторону доски, даже не глядя на Ойкаву. Вся группа оживляется в предвкушении того, что же студент прочтёт сегодня.       Про Тоору стали мемы делать на потоке, и самые смешные он сохранял себе и пересматривал под мигание домашнего звёздного неба.       Ойкава становится у доски, расправляет плечи и начинает:       «За поворотом тает лёд и зеленеет вечный лес,       шумит водой прозрачный фьорд       под хмурым пологом небес,       и больше нечего желать,       оставшись ночевать в глуши.       Со мною рядом целый клад       в плену заснеженных вершин.       Свобода мерно бьет в висок.       Здесь нет предательства и лжи,       и пульс не скачет до двухсот,       а воздух, словно алкоголь,       течет по замшевым камням». И добавляет тихое, на выдохе:       «Ты не полюбишь никого.       За исключением меня».       Студенты аплодируют, Ойкава наигранно кланяется во все стороны и, не оборачиваясь, садится к Куроо за парту и вытаскивает тетрадь и пару ручек.       Тоору не видит, как Иваизуми тяжело сглатывает и сжимает за спиной руки в кулаки, чтобы отвлечь себя.       Взбалмошный непунктуальный мальчишка с третьего курса. Вихрастая каштановая макушка и большие орехово-карие глаза с жёлтыми пятнышками около зрачка. Маленький лгун, пятьдесят процентов массы тела чистой уверенности в собственном совершенстве.       Иваизуми не разозлился, нет. Иваизуми просто не понимал: ни себя, ни его. – Тема сегодняшней лекции – температура и размеры звёзд. Смотрите, я кое-что начертил вам на доске, – Хаджиме берёт в руки себя и указку, и, боже, как же она ему идёт. Куроо легонько толкает Ойкаву, чтобы тот выплыл из небытия в реальность, поглощённый наблюдением за одним-единственным человеком в этой аудитории. – Так вот, – продолжает Иваизуми, – это классификация спектров звёзд. Буквы O, B, A, F, G, K, M, L соответствуют цветам и температуре звёзд. Чтобы легче их запомнить, люди придумали поговорку: «Один Бритый Англичанин Финики Жевал Как Мелкий Лук». Буква «О» – это голубые гиганты, «L» – красные карлики. Замечали когда-нибудь, если горит свеча, то у самого фитиля огонь голубой, в середине желтовато-белый, а вверху красный? Так это зависит от температуры, голубой – самый горячий, а красный – самый холодный. По меркам температуры, конечно, для людей всё горячее. На этом этапе всё понятно или есть вопросы? – Иваизуми хороший преподаватель. Он всегда всё объясняет и никого не торопит, зная, что астрономия не профильный предмет, а дополнительный. – Вопросов нет, – говорит кто-то из аудитории, а Ойкава только уныло подпирает щёку ладонью и беззастенчиво смотрит на преподавателя. Тот всё ещё вертит указку в руках и расхаживает и доски, что-то рассказывая студентам. Тоору внезапно стало очень неудобно сидеть на стуле и живот свело. Ойкава морщится и спустя пару минут решает отпроситься и выйти. Иваизуми кивает и продолжает лекцию, когда Тоору пулей вылетает из кабинета. Приходится прогуляться до уборной.       Живот постепенно отпускает, стоит Ойкаве умыться прохладной водой и посмотреть на себя в зеркало над раковиной. Из зеркала на Тоору смотрел явно не он сам: чуть покрасневшие скулы, расфокусированный взгляд, по щекам и шее за воротник стекают капли воды, а чёлка беспорядочно падает на глаза, переплетаясь с ресницами.       «Ты идиот, – шепчет своему отражению Ойкава, – ты просто идиот. Соберись!»       Отражение на его короткий монолог молчит, но смотрит как-то понимающе. – Вот скажи мне, тебе заняться нечем, а? – в уборную входит Куроо, запустив руки в карманы. – Отстань, будь другом, – беззлобно цыкает Тоору и выпрямляется над раковиной, пальцами зачёсывая влажную чёлку назад. – Меня Иваизуми-сэнсей отправил тебя проверить, беспокоится, что ты к предкам отправишься, – Тецуро и не думает отставать, проходит дальше и усаживается полубоком на подоконник. – Я в порядке, очень мило с его стороны, – язвит Ойкава. – У тебя на лбу всё написано, дружище, сделай уже что-нибудь с этим, – Куроо разглаживает ладонями складки на брюках, раздавая свои бесценные советы. – Кто бы говорил, мне вспомнить Цукиши… – Тоору поворачивает голову, чтобы видеть этого умника. – Ладно, стоп, проехали, – тут же отвечает Тецуро, – а если серьёзно, что будешь делать? – Ничего, – пожимает плечами Ойкава, поправляя собравшуюся складками рубашку, – такому прекрасному мне незачем прилагать усилия.       Куроо вздыхает. – Ты ведь прекрасно знаешь, что речь не о тебе. Точнее, не только о тебе, – Тоору кидает очень рассерженный взгляд на Тецуро, но тот вместо гнева видит лишь смущение. – Прекращай говорить всякую чепуху, Куроо-кун, ты же знаешь, что в этом не будет никакого смысла. – Он не на много старше тебя, тем более, я видел, как вы мило беседовали на экскурсии, и вообще…       Но закончить Куроо не даёт внезапно вошедший Кагеяма, который смущённо просит их двоих вернуться в кабинет. Тецуро и Ойкава переглядываются, и все трое выходят из уборной, возвращаясь на лекцию. – Ты будешь жалеть. Подумай над этим, – говорит Куроо возле самого уха Тоору, когда они приближаются к аудитории.       «Наверное, – отвечает внутренний голос Ойкавы». – …многие звёзды во Вселенной образуют пары или являются членами более сложных систем. Такие звёзды называют двойными. Например, звёзды А и В системы Альфа Центавра находятся на расстоянии три миллиарда километров друг от друга, но всё же связаны, – продолжает читать лекцию Иваизуми, когда они входят в кабинет.       Ойкава всё оставшееся время задумчиво смотрит в окно, постукивая подушечками пальцев по щеке.       Тоору убеждает себя в том, что не влюблён. Конечно, нет, что за глупости? Просто Иваизуми и правда достаточно симпатичный, и голос у него приятный, а ещё он много всего знает и носит пирсинг вне работы, но Ойкава ни капли не влюблён. Он не печатает ту размытую фотографию, чтобы вложить в «Большой атлас Вселенной», не заходит каждый день на сайт универа, чтобы ещё раз прочитать краткую биографическую информацию о Хаджиме, которую уже знает наизусть.       Он не влюблён в собственного преподавателя, может быть, только немного симпатизирует, но не более того.       Это не имеет смысла.       Земля всё также вращается вокруг Солнца, день сменяется ночью и наоборот, и ничего не должно поменяться из-за маленькой ошибки Тоору. Под маленькой ошибкой понимается запись на курс астрономии (можно было выбрать каллиграфию или закрыть часы курсами по деловому этикету). Но сейчас это неважно, вообще ничего уже не важно, потому что глупый-глупый-глупый Ойкава совсем не влюблён в Иваизуми и не ждёт скорейшей аттестации, чтобы забыться.       Какой кофе он пьёт, когда сидит на столе и рассказывает о космосе? Какие книги стоят на его книжных полках дома? Какую музыку он слушает?       Тоору допоздна засиживается в кабинете журналистики в университете, начинает писать статьи в интернете на заказ, но ничего из этого действительно не помогает, но и назвать это всё громкими красивыми словами тоже нельзя.       Ойкава договаривается сам с собой на «мимолётное влечение» и зарывается носом в подушку, зажмуривая веки до ярких вспышек туманностей.       А потом происходит это, и Тоору правда не знает, что ему делать.

7

      Лето набирало обороты, горячее и солнечное. Оно просачивалось через оконные занавески кабинетов, вплеталось в растрёпанные тёплым ветром волосы, проскальзывало за шиворот и тянуло на улицу, в парк, к реке. Сидеть на занятиях становится тяжело, студенты витают далеко в облаках, они ещё очень молоды и могут всё на свете. Но учебная программа не разделяет жажду приключений и упорно твердит, что ученье – свет, а отдохнуть они смогут в сентябре, после первого семестра. Ойкава покупает себе солнцезащитные очки и пару лёгких футболок.       Наступает долгожданная суббота, и к девяти вечера студенты постепенно стали подтягиваться на обещанную прощальную вечеринку. Пятый курс не поскупился на аренду и выпивку, и в целом событие обещало быть запоминающимся. Конечно, не каждого третьекурсника можно было там увидеть, но компанию Куроо и Бокуто, университетских волейболистов и заядлых тусовщиков, не знали разве что зелёные перваши, поэтому никого не удивило появление их компании. Они надели свои «суперские» футболки для вечеринок: у Бокуто написано «Здесь жарко или дело во мне?», а у Куроо – «Молодость всё прощает».       Акааши поначалу делает вид, что вообще не с ними и видит в первый раз, Ойкава с ним солидарен, но потом студенты начинают разливать первые бутылки алкоголя по стаканам, и признать, что эти двое их друзья, всё же приходится. Тецуро всё выискивает кого-то глазами, и Тоору даже знать не желает, кого.       В конце концов включается музыка, и разморенные напитками и жарой студенты танцуют в центре просторной комнаты. Народу действительно много, Ойкава замечает на себе взгляды, сидя на небольшом диванчике и потягивая своё вино со спрайтом, но заводить знакомства сегодня не спешит. Можно хорошо провести время в компании своих друзей: Бокуто, гладящего Кейджи по бедру или Куроо, тащащего Цукишиму на балкон, – или всё-таки нельзя. Тоору в пару глотков приканчивает напиток и двигается сквозь танцующую толпу к самодельному бару.       Алкоголь постепенно разгоняет кровь по телу, и это та самая стадия, когда тебе достаточно хорошо, но всё ещё мало для танцев, игр в «бутылочку» или «7 минут». Ойкава откручивает крышку мартини и лезет в холодильник за льдом и апельсиновым соком, как кто-то хватает его за запястье и тащит вглубь квартиры. Тоору успевает подцепить стакан с чистым напитком и покорно следует за гостем. Когда толпа немного расступается, Ойкава узнаёт розово-каштановую макушку Ханамаки. Ханамаки легко перемещается между танцующими и ведёт за руку Ойкаву к сидящим за столом и весело смеющимся студентам. – Глядите, кого нашёл! – перекрикивает толпу Макки, подталкивая Тоору ближе столу. Ойкава видит Куроо, сидящего с Цукишимой и Кенмой, Матсукаву, лениво тусующего карты, ещё пару отдалённо знакомых ему лиц, и расслабленно выдыхает. – Привет, ребята, – Тоору вскидывает руку для приветствия и щурит глаза. – Привет-привет, – говорит Матсукава и кивает на место рядом с собой, – падай.       Ойкава присаживается рядом и обменивается короткими приветствиями с Кенмой. Кенма – друг детства Куроо, но так уж вышло, что его отдали в школу позже, поэтому Кенма на курс младше. Он за небольшую плату ремонтирует компьютеры чуть ли не всему универу и своей известностью не уступает Куроо или Бокуто. Ханамаки и Матсукава входили в число организаторов-пятикурсников, с Тоору они были знакомы ещё с вечера посвящения в первокурсники. Макки тогда заставил на слабо Ойкаву выпить три шота джина, после чего Тоору было плохо ещё пару дней, и к джину он не притрагивается до сих пор.       Куроо шутит про выпуск физиков и атомные взрывы, Цукишима прячется за своими очками, Матсукава раздаёт карты, и игра начинается. Ойкава медленно пьёт мартини, не привыкший пить не разбавленный алкоголь, на что ловит взгляд Куроо, показывающего, что такое пьют залпом, а не смакуют. Тоору кривится и отбивает семёрку червы десяткой. Поговорить так и не выходит: музыка бьёт по ушам, отдаётся битом по всему телу, и постоянно перекрикивать не получается.       Ойкава сдаёт карты третьим и наблюдает, как Матсукава и Куроо борются за звание главного дурака. По потолку скользят отблески диско-шара, время двигается к одиннадцати ночи, и Тоору думает о том, чтобы вскоре распрощаться и уйти, но тут: – Эй, Макки, Маттсун, какого чёрта вы налили мне водки в сок, – кричит Иваизуми, наваливаясь сверху на сидящего Ханамаки и треплет его по волосам.       И Ойкава решает задержаться подольше.       Иваизуми отстаёт от Макки только тогда, когда тот начинает разливать выпивку себе на брюки, и перемахивает через спинку дивана, садясь между этими двумя. – Иваизуми, ты когда проверишь контрольные? Мы устали ждать, – Матсукава даёт «пять» Хаджиме и они дружно смеются. – Когда проверю, тогда проверю, тут я преподаватель, – Иваизуми отпивает из своего бумажного стаканчика и откидывается на спинку дивана. – Ой, какие мы серьёзные, – пихает его в бок Ханамаки, – играть будешь? – Раздавай, – соглашается Хаджиме, – а на что играете? – На желание, – Макки кивает в сторону Куроо, надевающего собственные носки на уши.       Ойкава смотрит на это в прострации. Иваизуми выглядит таким же, как они: взлохмаченным, простым и немного пьяным. На нём чёрные рваные на коленях джинсы и бордовая футболка с треугольным вырезом. Земля ускоряет свой ход, и время словно замирает. Ойкава делает два быстрых глотка из своего стакана и облизывает губы: жажда алкоголем не утоляется. Он правда хочет извинится и отойди за водой, но не может даже пошевелиться, очарованный тем, как Иваизуми опирается локтями на колени, разглядывая выпавшие карты. Что он вообще здесь делает? – Эй, не спи, замёрзнешь, – Маттсун постукивает пальцами по руке, – твоя очередь ходить.       Ойкава тянется к картам, раскрывает и рассматривает. Прячется за полосатой рубашкой колоды и вытаскивает две чёрные шестёрки. Иваизуми не смотрит на него, увлечённый болтовнёй Макки и Маттсуна, и Тоору даже немного жаль. Карты Ойкавы легко отбивают, он выпивает ещё немного из своего стакана и понимает: это были последние капли. Волнение стучит в висках, ладони потеют, и мириады звёзд рассыпаются перед глазами. Куроо замечает его замешательство и кивает в сторону балкона, мол, пойдём проветримся. Ойкаве это кажется хорошей идеей, он сдаёт карты, извиняется и следует за другом.       Тоору вообще-то не курит, но руки сами тянутся к забытой кем-то пачке арома рич с вишней. Куроо поддерживает идею и щёлкает зажигалкой. Вдыхает ядовитый дым. Курить у Ойкавы выходит из рук вон плохо: он закашливается с первой же затяжки под ухмылку Тецуро. Куроо хлопает его по спине широкой ладонью, и, конечно, его припирает поговорить по душам: – Это шанс, дружище. – Это шанс полного провала, Куроо-кун, – у Тоору, наконец, выходит закурить. – Может ты тоже ему нравишься, в конце концов можно списать на алкоголь, – пожимает плечами Тецуро, выпуская облако дыма в вечернюю прохладу. – Я не пьян, – подчёркивает Ойкава и вертит сигарету между пальцев, – да и, к тому же, у него есть компания. Ума ни приложу, откуда они знакомы. – Я думал, ты в курсе. Макки и Маттсун делили с Иваизуми-сэнсеем комнату в общежитии, когда только поступили. Их первый курс и его четвёртый. – Иваизуми учился в нашем универе?! – воодушевился Тоору, чуть не роняя наполовину истлевшую сигарету вниз. – Ну да, ты не знал? – усмехается Тецуро и делает последнюю затяжку. Думает пару секунд, тянется за второй сигаретой в пачку. – А тебе не хватит ли? – интересуется Ойкава, – тебе и так уже хорошо. – Жизнь тяжелая, – констатирует Куроо и шарит по карманам в поисках зажигалки. Была же только что тут. Тоору берёт потерявшуюся вещицу с подоконника. – Как думаешь, почему люди влюбляются? Да ещё и в того, в кого… не хотелось бы, – неожиданно спрашивает Ойкава и выдыхает едкий дым, запрокинув голову. – Не знаю, видишь потенциального партнёра, происходит выброс серотонина и дофамина в кровь, потом тебя оглушает всплеск адреналина… – Я сейчас серьёзно. – Я тоже. Говорят, мы влюбляемся в тех, кого заслуживаем, – Куроо больше не улыбается, опускает глаза и стряхивает пепел. Ветер лентами вплетается в волосы, слышен шум вечеринки, но на балконе сейчас они втроём: Ойкава, Куроо и разговоры с душой нараспашку. – Цукишима классный, – делится сокровенным Тецуро, – но порой я думаю, что не заслуживаю его. Он весь такой из себя, ну, умный, понимаешь? Его ждёт будущее в каком-нибудь научном центре, костюм тройка, отношения по расписанию, а я что? Я хочу любить сейчас. Не думать о том, что будет когда-то там, пока мы юные и пьяные, – последние слова Куроо выкрикивает, высунувшись в окно, и громко хохочет. – Я тоже юный и пьяный, – орёт Ойкава вслед за другом. И становится так пусто и хорошо.              Пусть все соседи слышат, что они тут вдвоём пользуются правом на ошибку. «Молодость всё прощает», написанное на футболке, и две тлеющие сигареты.       Вселенная, огромная озорная проказница, продолжает смеяться над ними тысячей рассыпанных звёзд: протяни руку и собери, но в Токио слишком светло для них.       Тоору просто знает это, потому что они дурные и немного хмельные. – Вы чего тут разорались? – в балконном проёме стоит Бокуто, опираясь на косяк, под боком у него Акааши, и вместе они выглядят отвратительно счастливыми. – Делимся бесценным опытом с ночью, – отвечает Куроо, докуривая свою вторую сигарету. – А, ну это дело хорошее, – соглашается Бокуто и сильнее притягивает к себе Кейджи, – я это, чего зашёл. Тебя там очкарик-кун ищет. – Оп, дружище, я пошёл, – Тецуро мгновенно меняется в лице, делает последнюю затяжку, тушит сигарету в пепельнице и отталкивается от подоконника. – Оставь зажигалку, – кричит вслед Ойкава. Куроо кидает ему огниво через плечо и удаляется, прикрывая за собой балконную дверь.       Тоору остаётся наедине со своими мыслями.       «Просто поговори, – шепчет внутренний голос, – вдруг завтра планета взорвётся, и тогда уже ничего не будет иметь смысла».       Ойкава опускает голову, зарываясь пальцами в волосы, с силой зажмуривает глаза, чтобы перед веками снова рассыпались разноцветные пятна. Можно представить, что ты смотришь в небо, и перед тобой плывут туманности и звёздные скопления. – Молодежь, огоньку не найдётся? – этот голос Тоору узнает из тысячи других. Он вздрагивает от неожиданности, но головы не поднимает, на ощупь двигая зажигалку по подоконнику к тёплой ладони. – Вы не настолько старый, Иваизуми-сэнсей. – Шестьдесят – это мой ментальный возраст, – отзывается Хаджиме, щёлкая колёсиком, – зови меня здесь просто Иваизуми. Можно на «ты». – Иваизуми, вы… ты. Почему пришли? Пришёл, – Ойкава, наконец, расцепляет руки и выпрямляется. С чего-то же надо начинать разговор. – Ну как сказать. Много моих знакомых выпускается, я был для них семпаем, когда ещё учился. Да и сейчас у некоторых веду. Не чужие друг другу люди, – Хаджиме закуривает, и Тоору просто и беззастенчиво смотрит на то, как он красиво это делает. – А ты? – Меня часто зовут на вечеринки, – пожимает плечами Ойкава и тянется за сигаретой в полупустую пачку. Потом он об этом пожалеет, но сейчас правда нужно. Тоору раскусывает капсулу и поджигает никотиновую палочку. Первая затяжка разливается по телу, Ойкава уже не кашляет, но в уголках глаз выступает влага. – Это вторая, верно? – Ага. – Почему? – Не хочу сейчас думать, – честно отвечает Тоору. Становится немного легче. – О чём думаешь? – Иваизуми отставать и не собирается. Стал полубоком и смотрит, только дым выпускает в открытое окно. Планеты становятся в ряд и замирают. – О тебе, – вырывается тихое, и Ойкава правда надеется, что его не услышали, но судьба злая штука, поэтому Тоору выбрасывает и наполовину не выкуренную сигарету в форточку и быстро шагает к двери.       Его никто не останавливает, и Ойкава правда не знает, радуется он или нет.       В комнате невероятно душно. В неярком неоне кружатся порядком выпившие студенты, в углу сидят целующиеся парочки, на столе танцует проигравший, по-видимому, Маттсун. Тоору не знает, куда себя деть в этом пространстве, он не привык вот так обнажаться, потому решает просто напиться. Что там осталось? Виски, ром, текила, – не важно.       Ойкава вспоминает, что кометы на самом деле не горячие, а ледяные, и понятия не имеет, зачем ему это.       Закатывает повыше рукава хлопковой белой рубашки и двигается через танцующих людей к кухне. Но так и не доходит: его втягивают в толпу, кружат в разные стороны, и Тоору звонко смеётся, когда ловит кого-то из ребят за талию. Тут же разворачивает, и они вместе петляют в центре, пока не меняются партнёрами. Это что-то вроде хмельной кадрили. Ойкава прикрывает глаза и отпускает все навязчивые мысли: об этом он подумает завтра. А сегодня можно забыться и просто танцевать, пока не вымотаешься и опьянеешь так, что уснёшь на кухне у тумбы, завернувшись в чью-то огромную кофту. Тоору так славно, легко и немного лениво: хочется орать непонятные слова песни из колонки и ни в коем случае не открывать глаза.       Если открыть глаза, можно увидеть того, кого не хочешь. Кто сведёт тебя с ума своими глазами и голосом с хрипотцой.       Ты можешь бежать достаточно долго и далеко, но единственный, от кого ты никогда не убежишь – от самого себя.       Ойкава выдыхается нескоро, но к тому моменту комната значительно пустеет: часть гостей разошлась по домам, часть расположилась под пледами в соседней комнате. Он ищет глазами друзей: Куроо и Цукишима обнимаются на диване, а Бокуто с Акааши, скорее всего, ушли пораньше. Или ловят небесных китов на крыше. Тоору оглядывается ещё пару раз, но Иваизуми не видит, и чувствует себя очень одиноко.       Почему человека хочется больше никогда не видеть и в то же время ты так боишься, что он уйдёт? Ойкаве правда многого не надо: всего лишь хотелось наблюдать за Иваизуми издалека, не приближаясь.       Тоору уверенно шагает на кухню, переступая через уснувших в холле людей, а когда открывает дверь, решает, что лучше бы этого не делал: Иваизуми (как неожиданно!) сидит на кухонной тумбе и смотрит куда-то в стену. Ойкава две секунды ловит панику, собирается силами и идёт к холодильнику, будто вообще не удивлён встрече. Всё в порядке, он просто найдёт, чем бы смочить горло. В глубине обнаруживается бутылка с водой, и Тоору мысленно радуется этому. Достаёт, откручивает крышку, делает один большой глоток, – ледяная вода вызывает мурашки в разгорячённом теле. Планы меняются который раз за вечер, Ойкава закручивает бутылку, хочет уйти домой и делает пару шагов к выходу, как Иваизуми хватает его за руку и разворачивает лицом к себе. Смотрит пристально через полумрак кухни. Сюда не просачивается блеск диско-шара и громкие басы.       Тоору замечает, что глаза Хаджиме почти чёрные, с огромными зрачками. – Ты долго будешь убегать? – хрипло спрашивает Иваизуми, сильнее стискивая запястье. Ойкава не знает, что ответить, и опускает взгляд в пол. – Ты дурак, – продолжает Хаджиме, – ты по-дурацки опаздываешь, по-дурацки читаешь свои стихи, по-дурацки спрашиваешь про пришельцев, фотографию ту сделал, тоже дурацкую, по-дурацки уходишь с балкона, боже, да ты даже курить толком не умеешь!       Иваизуми дышит рвано, цыкает и замолкает. – Это всё, что вы хотели мне сказать? – Тоору думает, что сейчас не выдержит и расплачется, как девчонка. – Нет, не всё. Ещё дурак я. Ты мне нравишься.       Ойкава пропускает два удара сердца и закашливается, как от одышки. Хаджиме хлопает его по спине и отпускает, отходя в сторону. – Это всё? – несмело повторяет вопрос Тоору, приподнимая голову.       Иваизуми секунду соображает, а потом тянется пальцами к щеке Ойкавы и целует.       Прикасается легко губами, отстраняется на мгновение, вновь целует, уже смелее. Губы Иваизуми тёплые, умелые и вкуса чего-то хмельного и сладкого. Тоору зарывается пальцами в волосы Хаджиме, тянет за нижние пряди, гладит шею. Жмётся ближе, хочет вплавиться, врасти и больше никогда не отпускать. Иваизуми держится за плечи Тоору и целует-целует-целует с бесконечной нежностью.       Ойкава боится, что Земля сейчас сойдёт с орбиты, но грузная бестолковая планета останавливаться даже не думает. Хаджиме касается кончиком языка, и Ойкава дрожит под его руками.       Время тянется длинным полотном, пока они вдвоём на одинокой кухне пробуют на вкус космос и влюблённость. – Ой, извините, – кричит кто-то вошедший. Иваизуми и Ойкава отскакивают друг от друга, но, убедившись, что они одни, снова целуются.       Тоору кажется, что он самый счастливый. Хаджиме ловит ладонями его лицо и касается носом щёк. – Давай сбежим? – Ойкава кладёт голову на плечо Иваизуми и гладит его запястья. – Давай. А куда? – К звёздам.       И они действительно сбегают.       Хаджиме путается в шнурках кроссовок на выходе, Тоору сползает на пол и глядит на него во все глаза, пытаясь уловить каждое движение. Иваизуми немного пьян, но он помогает Ойкаве встать, и они спускаются по лестнице. Тоору не знает, куда идти, когда перед ними расстилается двор с детскими горками и вечность. Хаджиме хватает его за руку, ведёт прочь из квартала. На часах два тридцать ночи. Ойкава не находит слов, но сказать что-то обязательно нужно, поэтому он выпаливает первое, что приходит в голову: – Я буду звать тебя Ива-чаном! – Это ещё почему? – недоумевает Иваизуми и привычно хмурит брови. – Ну, И-ва-и-зу-ми слишком долго выговаривать, понимаешь? А у нас времени нет! – У нас есть время, мне не нравится это прозвище. – Времени всегда не хватает на важные вещи, – Ойкава сжимает его руку крепче и поднимает голову: видны лишь беловатые облака. – Тогда ты будешь Дурокавой, – соглашается Хаджиме и ускоряет шаг.       Они идут вдоль улицы, встречая на пути редкие машины. Ночная летняя прохлада забирается под одежду и остужает разгорячённую кожу, гладит по лопаткам, считает позвонки. Ночью всё кажется совсем другим, не таким, как при свете дня. Город, пару часов назад бывший душными каменными лабиринтами, приобретает очарование загадочного тихого места. Ойкава пытается запомнить всё до мелочей: холодный асфальт, шаркающие матерчатые кеды, приятную большую ладонь Иваизуми на своей, белые цветы на городских клумбах. Тоору не знает, что будет потом, но у них есть драгоценное сейчас, и это правда здорово. – Хочешь кофе или мороженого? Тут есть круглосуточный недалеко, – Хаджиме улыбается и уверенно ведёт вниз по улице. – Я хочу пломбир на палочке и космос на сдачу. – Тогда пошли.       Они всё ещё пьяны, но алкоголь тут почти не при чём.       Ойкава резко останавливается и рвано целует Иваизуми, крепко сжимая его бока в ладонях, словно тот ускользнёт, растворится, стоит его отпустить. Хаджиме хрипло посмеивается и заправляет прядь волос Тоору за ухо.       Иваизуми покупает два мороженых, банку спрайта, пачку сигарет и зажигалку (ту несчастную оставили в квартире). Ойкава крутится у полок с энергетиками и кофе в картонных коробках, когда Хаджиме зовёт его. Тоору предлагает пойти в парк, Иваизуми распаковывает мороженое зубами и кивает.       Они располагаются на скамейке. Хаджиме сидит, откинувшись на спинку, а Ойкава укладывает голову на его колени и рассматривает тени деревьев в ночи. Фонари не горят, парк тих и свеж, словно ждал только их. Тоору щёлкает языком, решаясь на что-то, и задаёт вопрос: – Я тебе нравлюсь, потому что ты выпил?       Иваизуми гладит Ойкаву по голове, пропуская через пальцы шелковистые волосы. – Ты совсем дурак? Я ждал тебя на кухне с того момента, как докурил, чтобы поговорить. Тоору округляет глаза и пытается встать с колен Хаджиме, но тот кладёт руку ему на грудь и прижимает ближе к себе. – Почему тогда я? – Потому что ты, дурачина, пришёл ко мне и заявил, что Земля – четвёртая от Солнца планета. А потом бессовестно проспал всю лекцию. И я вдруг захотел рассказать тебе всё, что знаю, – Иваизуми достаёт из кармана пачку сигарет и закуривает. – Дай мне, – не унимается Ойкава, ёрзая макушкой по бедру.       Хаджиме тянется к пачке, но его останавливают: – Хочу ту, что куришь ты. Я только разок затянусь, – Тоору вскидывает ладонь в ожидании сигареты. Иваизуми сам подносит никотиновую палочку к губам Ойкавы. – Будешь моим парнем? – Тоору давится выдыхаемым дымом, рывком встаёт с колен и смотрит сквозь темноту на Иваизуми. – Нет. – Я могу писать тебе освобождение на некоторые пары. – Ладно, я подумаю. – Но, если ты ещё раз ко мне опоздаешь, я не буду слушать твои рассказы про зелёные зеркала. Я просто тебя поцелую, – Хаджиме затягивается и сжимает ладонь Ойкавы в своей. – Тогда обязательно опоздаю.       Тоору расплывается по скамейке, открывает банку спрайта и начинает размышления вслух: – Звёзд в Токио не видно, потому что они все спрятались у тебя в глазах. – Одну точно сможем увидеть, если не уснём до рассвета, – отвечает Иваизуми.– И ты говоришь антинаучные вещи. В моих глазах никак не могут поместится звёзды. – Ещё как могут! – Тоору смакует спрайт и продолжает, – если ты чья-то Вселенная, то твоих глаз хватит, чтобы спрятать там все звёзды неба. – Ты всегда ерунду говоришь или только когда под градусом? – Иваизуми выбрасывает окурок в урну. – Когда хочу, чтобы меня поцеловали.       Хаджиме больше ничего не говорит: тянет Ойкаву к себе и целует. Ойкава перекидывает свои ноги через ноги Иваизуми и двигается ближе. – Ты забыл кое-что, Ива-чан, – Тоору кладёт голову Иваизуми на плечо и гладит кончиками пальцев его щёки. – Что я забыл, Дурокава? – Ты забыл купить мне космос! – Нельзя купить то, что не продаётся, – раздумывает Хаджиме. – Жаль. Но тогда... мы можем его украсть, Ива-чан? – Он и так есть у тебя. В тебе. Во всех нас есть космос, Ойкава, – и, помедлив, добавляет: – А сейчас давай найдём крышу, чтобы встретить рассвет.       Вселенная больше не смеётся, унося их двоих в свои бескрайние просторы. Она благосклонна к тем, у кого кольца Сатурна состоят из потерянного багажа.       А в следующую среду Тоору снова опаздывает.