Выше облаков

*** -Да, Фаина, — чуть резче, чем следовало бы. Вовсе не главная медсестра была причиной моего скверного настроения. — Я не понимаю, еще раз… «Блядь!» В паре сантиметров от меня останавливается грузовик. Кидаю грозный взгляд в сторону нерадивого водителя, мысленно посылая ему целый кузов «всех благ».  — Я приеду и разберусь… -немного устало. Кажется, Фаина говорила что-то еще, но ее слов я уже не расслышала. Краем глаза успела заметить что-то темное и большие испуганные глаза какого-то мужика сквозь лобовое стекло его машины, а дальше пустота… …Наступили мрак и тишина — полнейшая тишина и спокойствие. По летнему, ослепительно яркое солнце нестерпимо режет глаза. Не понимаю, откуда взялись эти яркие лучи ведь до лета еще далеко. Перед глазами ходят и сплетаются между собою огненные круги, играющие всеми цветами радуги, и эти круги являются в разных размерах — большие и малые, а между ними, на темном фоне, падают, сыплются, скачут и кружатся мириады светлых точек, искорок, снежинок. Наступает какое-то тупое неподвижное оцепенение. В ушах раздается неопределенный шум. Будто тысячи колоколов звонят. Звонят все сильнее, все ближе — гул, ужасный нестерпимый звон со всех сторон. Колокола сменяются звуками плохой игры на расстроенном пианино. Будто кто-то бездумно раз за разом ударяет по клавишам. А может это невнятные крики толпы. Не знаю… Но вот стихают шум и блеск, становясь все глуше и глуше… Я словно опустилась на дно моря. Холодно. Тусклый свет едва-едва проникает своими слабыми, преломляющими лучами сквозь холодные массы воды. Большие рыбы медленно двигаются в безднах воды, тихо раскрывая и смыкая свои страшные пасти, машут плавниками и смотрят стеклянными, неподвижными глазами. Опускаюсь все глубже, и здесь уже нет ни холода, ни тепла, а только одно оцепенение. Неизвестно сколько прошло долгих минут среди такого угнетающего спокойствия. Порою наступает какое-то обморочное, мертвенное состояние, но потом опять начинают раздаваться в ушах какие-то неясные звуки, которых нельзя еще различить, однако из этих самых звуков через несколько времени начинают выделяться слова, из слов целые фразы, и смутное сознание снова пробуждается… — Ира? — вдруг послышался приятный мужской голос. Не видела лица, лишь неясное очертание мужской фигуры, кажущееся смутно знакомым. Почему-то захотелось пойти следом, окликнуть, но физические силы покинули мое тело, не давая подать какой-либо сигнал: звуком, взглядом, движением. Силуэт продолжал что-то негромко то ли говорить, то ли напевать, слова стали неразборчивыми, и впервые за эти минуты, часы, а может уже и годы я умиротворенно закрыла глаза, вслушиваясь в приятные звуки. —Ир… Ира! — не сразу поняла, что странно знакомый голос обращается ко мне. Пришлось нехотя открыть глаза и тут же зажмурить обратно. — Толя? — приоткрыв один глаза, невнятно пробормотала я. При виде этой картины мой собеседник почему-то рассмеялся. — Толя? — повторила, не находя в своих словах ничего смешного. — Ты… Я… я умерла? «Так вот ты, какой рай или же ад», — подумала я. Не вижу, не двигаюсь, но слышу… Тело умерло, душа жива… Сознание осталось… Страшно. — Не бойся! — словно прочитав мои мысли, уверенно произнес Алеников. — Здесь нет места боли и злу, — улыбнувшись, он взял меня за руку, которая на удивление оказалась совершенно не холодной, а наоборот теплой и в этот момент такой родной, что и мне вдруг захотелось улыбнуться ему в ответ. — Что это? — заметив за его спиной длинную череду кадров, словно кто-то просматривал на свету старую фотопленку. — Где? А, это? — как-то очень спокойно и даже несколько равнодушно пробормотал он. — Это воспоминания — мои, твои, наши… Все, что бережно хранилось в памяти, даже в самых отдаленных ее уголках. Сейчас мы рядом, поэтому здесь, — он указал рукой на странные картинки, — наши общие воспоминания и те, что связаны друг с другом. Например, вот это, — он провел в воздухе рукой, словно перелистнул страницу на смартфоне, — наша первая встреча моими глазами. Перед нами тут же замаячил вид моего теперь судя по всему уже бывшего кабинета. Картинка, не спеша перемещалась по небольшому, но уютному помещению, пока не остановилась, чтобы задержаться на мне, вернее на той, кем я была полтора года назад. — Ты сразу мне очень понравилась. Знаешь, тогда я поймал себя на мысли, что не могу отвести взгляд, хотя старательно это скрывал. Никогда прежде ничего подобного в моей жизни не случалось, поэтому… — мягко произнес он, отвлекаясь от происходящего на… назовем это экраном. — А я боялась сделать что-нибудь не так, боялась не понравиться строгому чиновнику из Министерства. Тот день вообще очень волнительным был, — погружаясь в приятные воспоминания и совершенно забывая о прежних тревогах и печалях, произнесла я. — Давай еще что-нибудь посмотрим. Можно я сама? — он утвердительно кивнул, тем самым позволив мне самой крутить эту старую пленку наших воспоминаний. Я остановилась на кадрах, пятью месяцами позже. В те выходные Алеников пригласил меня к себе на дачу, хотел познакомить с узким кругом своих друзей — это определенно был новый виток наших отношений. Как оказалось, это был его день рождения. В какой-то момент, когда были подняты тосты за здоровье и счастье именинника, когда успела остыть уже вторая партия шашлыка, а гости разбрелись по компаниям, Толя подсел ко мне и задал совершенно банальный и глупый вопрос: «Ир, ты почему такая грустная?» Никогда не понимала, что в данном случае можно ответить: «Нет настроения», а еще лучше просто и ясно «Ничего, все в порядке». Как правило, собеседник остается удовлетворен подобным ответом и тогда становиться ясно, что в действительности твое душевное состояние его совершенно не волнует. — Давай прогуляемся, здесь потрясающие виды, — не дождавшись ответа, предложил Алеников. Отказаться я не могла, этот мужчина вот уже пару месяцев не оставлял в покое моих мыслей ни днем ни ночью. Признаться в своих чувствах долгое время я не смела даже самой себе, не говоря уже о нем. Кто я для него? Очередная случайная любовница, у него таких уйма. Мы медленно брели по заснеженной не очень широкой тропке мимо больших елей, усыпанных снегом, и разговаривали обо всем на свете. И странное тепло разливалось где-то глубоко внутри. В какой-то момент, увлекшись интересной беседой, я совершенно того не ожидая запнулась за торчащую из снега ветку, и естественно полетела вниз, целясь аккурат носом в заботливо утоптанный кем-то снег. Алеников моментально среагировал на ситуацию, подхватил меня, но сам не удержался на ногах и уже в следующую секунду мы оба оказались в большом мягком сугробе. С этого момента картинка воспоминаний повернулась и стала видна как бы глазами Анатолия. — Это уже мои воспоминания, — на секунду оторвавшись от просмотра, пояснил он. Теперь я видела свое лицо, немного припорошенное снегом. Видела его пальцы, которыми он бережно коснулся моей щеки, чтобы стряхнуть снег. Видела свою смущенную улыбку, и слышала его тихий голос: — Очень давно у меня не возникало желания произнести эти слова… Я тебя люблю, Ирина Алексеевна! Я и без этих картинок помню, как сильно в тот момент забилось мое сердце. Мне казалось, я задохнусь от восторга и переполняющих эмоций в тот момент, когда он бережно, несмело, словно впервые коснулся моих губ поцелуем. Я не видела сейчас его лица, но точно помню, что его глаза выражали схожие эмоции. Это был один из самых счастливых дней в череде наших недолгих и совсем непростых отношений. В тот вечер мы были непозволительно открыты и до неприличия настоящими… — После этого я заболела, — вдруг рассмеялась. — Знаешь, когда ты не отвечала на мои звонки, я решил, что напугал тебя своими откровениями. Приехал в Склиф, ваша Фаина сообщила, что ты заболела, и я на радостях прогулял совещание, купил банку варенья у какой-то старушки, а потом весь вечер поил тебя чаем. Скажу честно, я навсегда запомнил твои губы со вкусом малинового варенья. Мы еще какое-то время предавались воспоминаниям, тактично обходя неприятные и острые моменты. Молчали, наблюдая со стороны за нашим последним совместным утром, за нашим последним счастливым моментом, когда он разбудил меня шикарным ароматом тюльпанов. Горько улыбнувшись, я потянулась к последнему кадру этой цепочки. — Не нужно, Ир, — возразил он, мягко убирая мою руку. — Почему? — я внимательно всматривалась в его глаза. — Толь, я не хотела такого… такого исхода, правда. Прости меня, пожалуйста, — слезы текли по щекам. — Ты не в чем не виновата, — он крепко прижал меня к себе. — Я счастлив, что все это время ты была рядом. Счастлив, что в тот вечер я слышал твой голос. Я знаю, не всегда был справедлив по отношению к тебе, я во многом виноват и… все что случилось — это трагическая случайность, — негромко, но так чтобы я слышала, шептал он, все так же сжимая меня в объятиях. — В своей жизни я часто искал виноватых, и только оказавшись здесь наконец понял, что правых и виноватых нет, как нет «рая» и «ада», придуманного на земле. Он говорил мягко и ласково, слегка покачиваясь, словно убаюкивая. Было хорошо и очень спокойно. Я не знаю, сколько мы сидели или стояли, вот так обнявшись, здесь совершенно не ощущается время, но в какой-то момент в ушах вновь начал раздаваться ужасный гул, треск, звон. — Тебе пора, — немного отстранившись с грустной улыбкой, произнес он. — Куда? — мне совершенно не хотелось покидать его надежных и спокойных объятий. — Я не хочу, Толь. Я так устала. — Я знаю, Ириш, но тебя ждут… там ждут. Тебе еще слишком рано быть здесь, — он вновь грустно улыбнулся. — Мы еще обязательно встретимся много-много лет спустя, если ты меня не забудешь. Из-за застилающих глаза слез и сильного шума в ушах, я не могла произнести в ответ ни единого слова, лишь мысленно повторяла, что не забуду. — Ты навсегда оставила в моей жизни яркий след, я благодарен судьбе за это. А теперь пора, тебя ждут твои коллеги, друзья, а самое главное, маленькая внучка… Он говорил, что-то еще, но его слова смешивались с какими-то посторонними звуками, и уже было невозможно что-либо разобрать. Резкий яркий свет бесцеремонно врезался в глаза, а громкий голос резанул слух: — Олег Михайлович, она очнулась! Я поморщилась от этого звука. Это была уже другая обстановка, до боли знакомая и родная. Все выглядело весьма реалистично: на меня смотрели две пары немного усталых глаз, капельница неспешно капала, а кардиомонитор воспроизводил биение моего сердца. — Ирина Алексеевна, все хорошо, — мягко произнес Брагин, заприметив мой встревоженный взгляд. — Сейчас достанем трубку, будем самостоятельно дышать… Выходит, под действием наркоза и медикаментов измученное подсознание создало для меня приятные эмоции: подарило встречу с погибшим близким и родным человеком. Но кто знает, быть может, действительно наши близкие не уходят, а терпеливо ждут нас на небесах. Впервые за прошедшие три недели мне захотелось улыбнуться!