Ангелок

      — Привет, Гром! — подбегает Цветков, едва Игорь перешагнул порог управления. Игорь привычно хмур и спокоен, проходя к своему рабочему месту.       — Выручай по-братски, — просит Цветков, умоляюще заглядывая в глаза. — Там пацана приняли, просто демон. Ни имени, ни телефона родителей. Нам малолетку столько держать не разрешается, а отпустить не можем, там драка с причинением вреда здоровью.       — По-братски говоришь? — смотрит на товарища Гром, представляя очередное малолетнее нечто, оборзевшее от вседозволенности.       — Ну правда, Игорёк, выручай. Пацан челюсть парню сломал в драке, долбаное фанатьё. Тут статья светит.       — Ладно, — соглашается Игорь, всё равно ведь не отвяжется, не хватало ещё с родителями потом разбираться и жалобы читать.       — Спасибо, Игорь, — со всей благодарностью счастливо улыбается Цветков. — Правда, он просто чума. Женька вон до икоты довёл, Пончика нашего обидел.       — Кого? — хмурится Гром, глядя на Цветкова с огромным желанием послать подальше.       — Ну Лёньку. А вот про Пончик этот как раз и придумал. Только что до Прокопеныча не дошёл. Пока вели успел каждому что-то вякнуть, в лучшем случае как Пончику поздороваться.       — Вы там его допрашивать пытались или посиделки устроили? — быстрее идёт к допросной Гром, желая, наконец, увидеть это создание. Цветков идёт следом, и чем ближе подходят, тем больше хмурится. У него уже никаких сил с этим мальчишкой не осталось. Игорь проходит в допросную и на мгновение замирает, натыкаясь взглядом на хрупкую фигуру в чёрном прикиде, рваная футболка с какой-то группой, копна рыжих волос и такие знакомые черты лица.       — Серёжа? — неожиданно для самого себя выдыхает Гром.       — Обознатушки, — скалится парнишка, вальяжно развалившись на стуле, закинув ноги на стол. — У вас осталось две попытки или вы самое слабое звено, прощайте.       — Слыш, малой, — Игорь за секунду берёт себя в руки, осознавая свою ошибку. Да и такого просто не может быть. — Ты хоть понимаешь, где ты оказался?       — Не совсем там где собирался провести эту ночь, но место знакомое. Все ваши псарни одинаковые, — фыркает мальчишка, скрещивая на груди руки, а Гром замечает разбитые костяшки. Удар у парня явно поставлен. Игорь пристально рассматривает эти черты лица, длинные рыжие волосы, и прямо смотрит в наглые глаза, линзами окрашенные в янтарно-жёлтый цвет. И этот взгляд приводит в себя, разбивает другой образ в голове и позволяет мыслить чётко, как Гром и привык.       — И что тебе светит знаешь? — усаживается на стул Игорь.       — Это не я, — тут же пожимает плечами парень, даже не дёрнувшись.       — Что не ты?       — Всё не я. Гром усмехается, откидываясь на спинку стула, вечер обещает быть томным. Игорь скидывает ноги парня со стола и тот садится чуть ровнее, закидывая локоть на спинку стула.       — И как же к тебе обращаться?       — Птица, — без колебаний отвечает рыжий, не сводя с Игоря взгляда. Для малолетки он слишком легко и спокойно держится. Рыжий локон спадает, когда он дергает головой, и на шее обнажается татуировка в виде птицы.       — Это хорошо, пернатый, — Игоря такими шутками не проймёшь. — А теперь давай по-взрослому. Фамилия, имя, отчество.       — Ну вы же полицейский, должны узнать сами. И помните, есть ещё целых две попытки.       — Слышишь, малыш, я ведь с тобой не шутки шучу. Тебе статья светит реальная. А значит объяснять тебе права и обязанности не надо.       — От вас, товарищ полицейский, я бы эту лекцию ещё раз послушал. Птица нагло садится ровно, наклоняется к столу, складывая руки как за партой, смотрит на Грома этими жёлтыми глазами, улыбаясь. Гром смотрит только в глаза, не отвлекается, он ещё и не таких ломал. Зарвавшаяся шпана.       — От мамки послушаешь, когда отец по жопе бить будет.       — Снова не угадал, товарищ полицейский. Некому бить, безотцовщина — это у нас семейное. И тут же прикусывает язык, понимая, что проболтался. Уж слишком спокойно смотрит на него этот мент, ни намёка на эмоции, только вот разглядывает слишком пристально, даже пугает, хотя, может это и есть крючок, чтобы и его довести. Как того круглого Пончика. Игорь ещё раз окидывает его взглядом, прикидывает в голове возможность происходящего, насколько реально не ошибиться. Эти черты лица, эти волосы…       — Здесь посиди, — совершенно спокойно говорит Игорь, поднимаясь. Ему нужно подумать, лучше всего за кофе.       — Конечно, папочка, — с подтекстом соглашается Птица самым ласковым голосом, улыбаясь, почти ложась на поверхность стола. Игорь выходит из допросной, закрывает дверь на ключ и тут же натыкается на ожидающего Цветкова с папкой в руках.       — Вы где такое чудо подобрали? — спрашивает Игорь идя до кофемашины.       — У какого-то подпольного клуба. Две банды сцепились, большинство разбежалось, а этот в запале ещё и на наших кинулся. Второй, что его жертва, в больнице.       — Заявление уже накатали?       — В процессе, но его кроме как Птицей никто не знает. Упрямый чёрт. Как ты только с такими справляешься, Игорь.       — Работать потому что надо, — забрав наполнившуюся кофе чашку, отвечает Гром. Он начинает уставать и значит скоро с мальчишкой будет говорить совсем по-другому. А впрочем, в изоляторе ещё полно места. Игорь возвращается в допросную, где довольно растёкшись по столу ожидает его мальчишка. Цветков заходит следом и замирает у двери.       — А мне не принёс? Ну я сейчас обижусь, — глядя на кружку в руке Игоря, дуется Птица.       — Малой, давай уже без цирка, — присаживается на край стола Игорь, продолжая пить кофе. — У тебя не так много вариантов. Держать мы тебя можем до выяснения личности, а это может быть долго, и поверь, в изоляторе такой прелести как ты обрадуются очень сильно. Игорь видит как нервно бегает взгляд парнишки по его лицу, как дёргается острое плечо, но в целом тот сидит всё также ровно. Гром его и уважать так начнёт.       — А можно просто позвонить родителям и получить привычных, как по тебе видно, звездюлей и пообещать мне нашу следующую невстречу.       — Не могу обещать расставания, — делает скорбную мордашку рыжий. — Мне слишком понравился ваш отдел. Особенно тот со спермоксикозом, что давно не держал в руках никого кроме себя. Скажите по секрету, товарищ начальник, вас учат проводить допрос с пристрастием? Цветков давится своим кофе, вспоминая Женьку, что вылетел из допросной красный как рак, не выдержав и пятнадцати минут. Цветков смотрит на парня и даже понимает коллегу — красивый, биполярная зараза, и знает об этом.       — Не будем знакомиться значит? — сам себе кивает Игорь, глядя на парня сверху вниз. Тот только задирает голову и одними губами произносит:       — Не-а.       — Пойдём-ка, — Гром уже планирует прогуляться с ним до изолятора, познакомиться с местными постояльцами, обычно такое знакомство тут же развязывает язык. Но не успевает Игорь протянуть мальчишке руку, как Цветков с лязгом открывает железную дверь. Когда открывается дверь, Игорь готов разорвать идиота, что помешал ему, но в камеру уже зашла до боли знакомая фигура, и Игорь больше не здесь.       Нет ничего, кроме него, стоящего на платформе в какой-то дыре в ближайшем пригороде, где и вокзала-то толком нет, куда добрые родители отправили его на всё лето за дела минувшие. Родители устали от выходок их чада, что стало слишком неуправляемым и отправили оное на всё лето на дачу, даже отпуска специально раздельные взяли, чтобы следить. Игорь сопротивлялся как мог, но против отцовского решения был бессилен. Лес, протоптанные дороги без намёка на асфальт и полное отсутствие цивилизации повергли Игоря в тихий ужас, а маленький дом без телека совсем добил впечатлительного юношу. Слишком жестоким было наказание за несколько десятков драк и недовольство учителей, считавших что мальчишка совсем отбился от рук. Правда, и тут Игорь скучал не долго. Быстро перезнакомился с местными пацанами у единственного на всю округу магазина, а те уже привели в компанию местной шпаны, среди которых были ребята с местного детдома. Пара привычных драк, и Игорь уже один из местных главарей, слово которого равноценно приказам самых старших в компании. Походы на речку, ночи у костра, первые поцелуи в кустах, воровство соседского урожая, бутылка водки на всю компанию из двадцати человек, звёздное небо, гонки на великах, прыжки по заборам и сараям, было всё, чем только могли развлечься дети девяностых в крошечной деревне, где самое большое здание это детдом и школа рядом. Родители уже почти пожалели о проваленной воспитательной работе, пока однажды Игорь не пришёл домой хмурый, с рассечённой скулой и просто пошёл в комнату. Мать уже хотела отнести хотя бы перекись, но отец остановил, считая нужным дать парню остыть. За все семнадцать лет с Игорем ничего подобного не случалось. Он даже не понял как в их компании оказалось это рыжее недоразумение, пока девчонки не начали завистливо задирать за слишком идеальные волосы. Рыжий стойко сносил придирки и обидные слова, даже отмахнулся от пары попыток дёрнуть за длинный локон, только сжимал кулаки, явно привычно. Видимо, в их тусовке было принято выбирать жертву, но Гром никогда подобного не терпел. У большинства местных парней парами были ребята из детдома, поэтому когда Игорь жёстко приказал завистникам заткнуться, их кавалеры посчитали необходимым заступиться. Разняли их подоспевшие старшики из знакомых Игоря, тут же вступившиеся за Грома, что шпане пришлось быстро расходиться. Досталось Грому не сильно, голубые глаза рыжего, смотрящего с ужасом и восхищением, били под дых сильнее. Кто-то успел пацана повалять, что тот поднимался с земли и отряхивал видавшую виды куртку.       — Ты за меня вступился? — спрашивает рыжий, пряча глаза за длинной челкой.       — Пустяки, — отряхивает свои джинсы Гром, хмурясь. Скулу неприятно саднит, но он на это не обращает внимания. — Игорь, — протягивает он руку с раскрытой ладонью.       — Серёжа, — отвечает тот и спустя пару секунд колебаний вкладывает пальцы в протянутую ладонь. И мир перевернулся. Постепенно, день за днём они узнавали друг друга. Встретились чисто случайно за магазином, куда Игорь свернул втихаря покурить, а Серёжа прятался там от хулиганов, что давно его задирают. Гром проводил, и пока неспешно шли, болтали обо всём, что на завтра договорились встретиться снова. И оба пропали. Теперь каждый день был в ожидании встречи, Игорь звал Серёжу с собой и ребятами и тот соглашался, несмотря на неприязнь шумных и злых компаний. Игорь шепнул пару слов, нанёс пару ударов совсем непонятливым, и от Серёжи отстали те кто травил. Им было вместе комфортно и интересно.       — Гром, ты где своего цыплёнка потерял? — усмехнулся Витька, затягиваясь «Беломорканалом». Парню было уже двадцать, местный авторитет и на самом деле хороший парень. Жизнь нынче такая, родился в деревне и единственый путь — в поле на тракторе, чинить который его сейчас и учили местные мужики, чтобы смена росла. Витьку слушались и боялись все. Это его компания была главной, остальные только подражатели. И все городские тоже примыкали к Витьку, потому что несмотря на деревенскую судьбу, парнем он был умным, честным и справедливым. Жизнь с двумя старшими братьями, закончившими не слишком радужно, многому его научила.       — Он не мой, — протянул руку товарищу Игорь, кивнув на молчаливое предложение сигареты. Трубочка с табаком легко закусывается и прикуривается зажигалкой, что всегда в шортах. — Просто не люблю когда уроды считают что им всё можно. А Серёжа хороший парень.       — Да кто ж спорит что хороший, — усмехается Витька, выпуская дым кольцами. — Ещё и биполярный.       — В смысле? — не догоняет Игорь, улавливая намёк. Нашли невидаль, биполярный парень, да у него таких друзей в городе с десяток, ничего удивительного.       — В коромысле, Гром, — фыркает Витька, туша окурок. — Ты думаешь его просто так девчонки задирают и парни бьют? Гордая у тебя зазноба-то.       — Не моя она, — говорит Гром, а у самого пальцы трясутся, что быстрее выкидывает окурок. Друзья они и только, о большем подумать страшно, Игорь впервые в жизни так человека боится, и ладно бы если в силе дело, так наоборот — страшно боль причинить, Серёжа — он хрупкий, маленький, почти стеклянный. Игорь иногда и дышать-то рядом боится, не то что сильно сжать.       — Ну смотри, — пожимает плечами Витька. — Только Волк-то рядом не просто так бродит.       — Они друзья, — с нажимом отвечает Гром, отмахиваясь от поднимающейся в груди ревности. Волк или Олег Волков — детдомовский друг Серёжи, который защищает его когда Игоря нет. До этого момента Игорь и не предавал этому значения.       — Ну-ну, малой, — хмыкает Витька, провожая Грома взглядом. Этим же вечером Игорь целует Серёжу за деревом, в тени от пляшущего неподалёку костра, вокруг которого собралась их компания. Весь день Игоря сжирал хаос из чувств и мыслей, хотелось рухнуть на кровать и не вставать, но почему-то он решил совершить пробежку и даже переплыл их небольшую речку, только бы избавиться от Витькиных слов в голове. И когда вечером на указанное место приходят Серёжа с Волком, Гром уже не может терпеть. А Серёжа отзывается, льнёт ближе, вцепляется крепче, замирает, поддаваясь поцелую Игоря. Он не знает как отвечать, это его первый поцелуй, но именно с тем, с кем мечталось. И плевать на всеобщее мнение, запреты, комендантские часы и косые взгляды.       — Не умею правильно и красиво говорить, — хрипло после их поцелуя говорит Игорь, а Серёжа только широко улыбается, устроив руки на его плечах.       — Мне кажется, я тебя без слов понимаю, — заливается краской смущения Серёжа, опуская глаза, прячась за челкой. Игорь только мягко убирает рыжие пряди. И с того вечера они совсем неразлучны. Прогулки по лесу, купание в реке, побеги в тайные места, что знает только Серёжа, обед в доме Игоря, пока мать тактично уходит в магазин дабы не смущать первую любовь, и усмехающийся на компанейских посиделках Витька. Безумное, пьянящее лето, когда Игорь и не вспомнил о городе, драках и родных подворотнях с футболом во дворах, колодцах и общаке с сигаретами в старом скворечнике.       — Игорь, ну Игорь, — капризничает Серёжа, пытаясь вырвать руку из крепкой хватки Грома. Игорь почти тащит его за собой, провожая до здания детдома после их дневной прогулки.       — Нет, я сказал, — хмурится Гром, продолжая тянуть упирающегося мальчишку. Зря он проболтался Серёже, что родители уехали на весь день и дом на сегодня свободен. Им было вполне комфортно целоваться на кровати у окна, пока Серёжа не оседлал бедра Грома, вполне конкретно усевшись, хоть тут же залился краской до самых плеч, привычно спрятав глаза за челкой. Игорь едва сдержался, заваливая своего парня обратно, возвращаясь к поцелуям, делая вид, что совсем не понял намёк. Тогда Серёжа сделал ещё одну попытку, коснувшись тонкими пальцами ширинки шорт, задержавшись на лишнее мгновение. — Даже не думай, — разорвав жаркий поцелуй, едва выдыхает Игорь. Он весь горит рядом с ним, даже руки подрагивают от возбуждения, пока он так нависает над Серёжей, несмотря на то, что каждый день отжимается.       — Но почему? — обиженно поджимает губы Серёжа, прекрасно устроившись под Игорем. — Я же хочу.       — Как только тебе исполнится семнадцать, — строго говорит Игорь глядя в глаза. Да, он может его целовать, так горячо и несдержанно, может позволять засосы на своих плечах, но дальше. Игорь уже был однажды с девушкой, а с Серёжей он хочет совсем по-другому. Не просто секс ради секса, а чтобы тот точно был готов. Тем более, ему ещё и вовсе шестнадцать.       — Осталось каких-то жалких две недели. Игорь, ну давай, мы никому не скажем…       — Обещаю, что в полночь твоего дня рождения… Серёжа хмурится и скрещивает руки на груди, делает вид что не замечает как Игорь снова тянется к его губам и как будто случайно в последний момент отворачивается, что губы Грома оказываются прижаты к щеке. Быстро перестав дуться, Серёжа предпринимает ещё пару попыток соблазнить Грома, но тот собирает в кулак всю силу воли. В итоге Игорь провожает Серёжу до детдома, заставив сходить на ужин и чуть отдохнуть перед очередной ночной вылазкой. Самому Грому сейчас бы на речку, в самую холодную воду, лишь бы выдержка не подвела и он не потащил рыжего обратно, сдавшись перед всеми провокациями.       — Две недели, Серёж, потерпи, — просит Игорь, едва отрываясь от губ Серёжи, рукой гладя ногу Разумовского, которую тот закинул ему на бедро. Голову ведёт от их поцелуев, от Серёжи в его руках, но Гром держится, только лапает всё сильнее, вжимая в забор. Как от такого оторваться?       — Мучаешь нас обоих, — хмурится Серёжа, крепче обвивая шею Грома руками. Он ещё никогда не хотел. Все эти чувства, поцелуи и нежности были ему безразличны до появления Грома. А с Игорем хотелось попробовать всё. Разделить сердце и душу. И тем более тело. Серёжа заливался краской, но подслушивал разговоры девчонок и таких же биполярных парней, что любят собраться в туалете на третьем этаже и курить никого не стесняясь. Рассказы были самые разные, и хотя самым восторженным отзывам Серёжа не верил, попробовать самому уже очень хотелось. Тем более с Игорем. Его Игорем.       — Всё будет, обещаю, — снова накрывает его губы своими Игорь. И всё было. Как Игорь и обещал. Гром внаглую заставил мать уехать домой в город, так и заявив, что у Серёжи день рождения и она должна привезти Игорю всё по составленному списку. С родителями Игоря Серёжа уже был хорошо знаком и те без задней мысли приняли его в своём доме, к тому же с отцом Грома Серёжа и вовсе был знаком с восьми лет, после того несчастного случая с мальчишками в старом сарае. Потому мать без колебаний оставила дом в полное распоряжение Игоря, тем более что тот после общения с Серёжей стал более спокойным и ответственным мужчиной. Серёжа впервые ночевал у Игоря. Они уже привыкли целоваться на кровати, обнимая друг друга и переплетая руки и ноги. При свете дня это уже стало привычно, а сейчас, ночью, когда всё вдруг стало темно-синим, незнакомым, холодным от остывшего воздуха, всё казалось каким-то странным.       — Поздравляю тебя, — когда большие часы на первом этаже громко пробили двенадцать, сказал Игорь Серёже.       — Спасибо, — едва дыша, отозвался Серёжа, глубоко вдыхая ночной воздух, насыщенный запахами ночных фиалок. Часы звонко били полночь, и Серёжа вздрагивал на каждый удар, разглядывая нависающего над ним Игоря. Гром обещал заняться с ним любовью прямо в ночь его дня рождения и сейчас, наконец дождавшись, Серёжу съедали нетерпение и лёгкий страх. Ладонь Игоря ложится на острую тазовую косточку, накрывая край трусов, а Серёжа задыхается, замирая. Ночь тёплая, чтобы лежать вот так, в одних трусах, и обнимать друг друга без всяких помех, кожа к коже. Игорь сидит на кровати, опираясь одной рукой у головы Разумовского, пока Серёжа вытянулся перед ним солдатиком, не зная, что делать дальше.       — Ты всё ещё хочешь? — касаясь губами живота Серёжи, спрашивает Игорь. Это бледное, покрытое родинками тело манит к себе, требует взять его и приласкать, но Гром до седых волос боится причинить ему боль.       — Да, — выдыхает Серёжа, протягивая руки, призывая Игоря вернуться в его объятия, к его губам. И Гром поддаётся, тонет в их поцелуе, наглаживая горячими руками всего Серёжу. Пробегается по бокам, гладит плечи, сжимает бёдра, просовывая руку между плотно сжатых ног, лаская внутреннюю сторону, не спеша касается ткани трусов, пусть привыкнет. Серёжа на каждое движение отзывается, но тут же сжимается, почувствовав чужую ладонь, ощутив своё возбуждение и вставший даже сквозь трусы член Игоря. Гром продолжает целовать, гладит внутреннюю сторону, но всё настойчивей пытается разжать сомкнутые бёдра. В какой-то момент он уже просто не выдерживает и резко хватает Серёжу за коленку, задирает его ногу, заставляя дать место, чтобы самому разместиться. Разумовский ойкает, дёргается, и Игорь снова приходит в себя, возвращаясь к поцелуям в губы.       — Я уже хочу, — говорит Игорь, притираясь ближе к паху Серёжи, хватается пальцами за край Серёжиных трусов, стягивая вниз. Разумовский смотрит на всё это круглыми глазами, но приподнимает бёдра, позволяя стянуть с себя ткань. Это безумно неловко, юношеское тело всё ещё угловатое, а стоящий член выглядит пошло и неуместно, особенно под тёмным взглядом Игоря. Гром быстро встаёт, избавляя и себя от ненужной одежды, пока Серёжа лежит на постели, нервно теребя пальцами край простыни.       — Всё будет хорошо, — обещает Игорь, касаясь его паха, проводя ладонью по члену, касаясь живота, разводит коленки, пристраиваясь ближе. Серёжа закрывает глаза в их очередном поцелуе и не собирается открывать. Игорь уже ласкает его пальцами, и это снова желанно и стыдно одновременно. Серёжа держит его за шею и целует сам, только бы не открыть глаза. Гром мягко выпутывается из объятий, целует щёки и зажмуренные глаза, про себя усмехаясь, но тут же со всей серьёзностью не желая навредить. Игорь ещё раз гладит ногу Серёжи, придвигается ближе, направляя член в подготовленный вход. Серёжа сейчас весь одно большое возбуждение и Игорь хочет познать его целиком. Серёжа шипит и дёргается, не раскрывая глаз, сжимает зубы, но покорно лежит, только крепче сжав простынь в кулаках.       — Всё нормально? — спрашивает Игорь, плавно войдя до конца, нависнув над Серёжей на обеих руках, едва покачивая бёдрами, не в силах замереть хоть на миг.       — Да, — выдыхает Серёжа. — Поцелуй меня. И Игорь целует, целует так нежно как только может, чтобы навсегда запомнить. Отрывается, снова выпрямляясь на руках и медленно начинает двигаться вперёд-назад, наблюдая за всё ещё зажмурившимся Разумовским. Дыхание быстро участилось, узость Серёжи и мысль об их первом единении взрывали мозг. Боль от первого проникновения быстро сошла на нет, и Серёжа даже начал постанывать на сильный толчок Игоревых бёдер, дотянулся руками до торса, начиная гладить Игоря по бокам и спине, притягивать ближе. Гром недолго смотрел на эти приоткрытые в тяжёлом дыхании губы, снова склонившись за поцелуем. Серёжа даже открыл глаза, когда Игорь снова от него оторвался, чтобы также постонать, вцепившись в бедро Разумовского. Серёже было хорошо с Игорем, очень хорошо, он подавался на движения Грома, когда тот подтягивал его бедро, чтобы проникнуть глубже, вжимался сильнее, чтобы войти до конца и даже замирал на пару мгновений где-то глубоко-глубоко в его теле. Тяжёлые вздохи Игоря и тихие стоны Серёжи наполняли тишину ночи, и казалось, что всё замерло кроме них, двигающихся на этой кровати. Оставшиеся недели лета пролетели как одно мгновение. Прогулки, тайные ночёвки, ночные купания в речке и мамина шарлотка по выходным. Они были счастливы и не планировали расставаться никогда. Оставался выпускной год, и Игорь обещал Серёже учиться, чтобы когда следующим летом придёт время поступать, они без проблем бы прошли в свои учебные заведения. И сдержал обещание на радость родителям. В первый раз отец даже пригрозил Игорю не пускать того на дачу, если оценки снова скатятся вниз, но угроз не потребовалось, потому что Игорь сам хотел быть лучше ради Серёжи, поступить и учиться, чтобы потом у них была семья. Сколько же часов тот провёл в электричках, каждые выходные с самого утра сбегая за город. До самой зимы, когда оставаться в летнем доме стало совсем невозможно. Тогда они каждый раз договаривались созвониться, выбить себе телефонный разговор, у Игоря на отцовской работе, а Серёжа у единственного телефона в детдоме, с помощью воспитательницы, пока никто не видит. И никто ни разу не пропустил обещанный звонок. Считались дни и минуты до новой встречи. Игорь пару раз не выдерживал и приезжал просто так, погулять, матерясь на тонкую городскую куртку в снежном, холодном пригороде. Но его рыжее солнце грело его лучше всего. Оттянувшееся из-за экзаменов и поступления лето, наконец, начинается на той же платформе, где навстречу Игорю бежит улыбающийся Серёжа, и Гром ловит его в объятия, наплевав на всех, просто целует, прижав со всей силы, зарывшись пальцами в растрепанные волосы, другой рукой оплетя тонкую талию. И Серёжа целует в ответ, жадно, сладко, впившись ногтями в плечи, прижимаясь ближе, потому что безумно соскучился и едва дождался.       — Вот это поворот… — вдруг разбивает летнее счастье шокированный голос, а Гром осознаёт себя в допросной, только Серёжа в его руках прижат всё также и руки его всё также привычно лежат на плечах, вцепившись в куртку Игоря, только вот смотрит он не с улыбкой, а ошарашено, осознавая что только что произошло.       — Илья! Почему твой Пёс опять мне звонит забирать тебя из неприятностей?! — тут же дёргается к парню Серёжа, но Гром сжимает руки, как стоял, притискивает к себе.       — Нет, теперь не отпущу, — говорит Игорь, словно сейчас разожмёт руки и Серёжа растворится, окажется мучительным в своей сладости сном. — Нам надо поговорить.       — Чур я хочу слышать этот занимательный разговор! — парень сидит на спинке стула, то ли хотел дёрнуться к родителю, то ли просто устроил насест.       — Шестнадцать лет, Игорь, какие разговоры? — так знакомо прячет глаза за чёлкой Серёжа, но из рук не дёргается, сам впитывает эти прикосновения. Как же давно, как же долго он их не ощущал. Как будто Игорь не изменился, но Сергей чувствует, что всё в Громе уже другое. Кроме может быть самой малости.       — Как раз об этом, Серёж. Ты пропал тогда, не оставил мне никаких контактов.       — Я пропал? — Серёжа даже дёргается от шока. — Это ты уехал не предупредив, ничего не сказав, просто испарился.       — Тогда отца убили, Серёж, — сжимает зубы Игорь, произнося как можно спокойнее. Почти двадцать лет прошло, а он всё помнит как вчера.       — Что? — задыхается Серёжа, глядя в эти уставшие, потемневшие глаза, на щетину и шрам над бровью.       Их лето подходило к концу. Август разливался жарой и ягодами крыжовника, яблоками и редкими дождями, звездопадом и влюблённым шёпотом. Серёже уже исполнилось восемнадцать и они планировали как будут жить, когда Разумовский выпустится из детдома. Гром заберёт его к себе, они будут учиться, чуть позже Игорь найдёт подработку, чтобы съехать от родителей и они поженятся. Жизнь легка и распланирована и кажется такой простой когда они вместе. Когда Прокопенко приезжает к ним с матерью белый как полотно, Игорь не может поверить. Мать рыдает в комнате, а он не знает куда бежать. Надо предупредить Серёжу, но дядя Федя уже требует залезать в машину. И мир рушится. Рушится все эти бесконечные пару недель, что они устраивают похороны и поминки, собирают бумажки и пытаются как-то осознать происходящее. Мать рыдает едва переступит порог квартиры и Игорь не может от неё отойти, боится, что она что-то с собой сделает. Прокопенко приезжает к ним иногда, что-то говорит, вздыхает и хоть немного может успокоить мать. Игорь выпрашивает у него несколько часов и со всех ног несётся на вокзал. По привычному маршруту, на электричке, в которой уже знает всех контролёров, но на платформе его никто не встречает, никто не бежит навстречу с развевающимися рыжими волосами и улыбкой, чтобы утонуть в объятиях. В детдоме его никто и слушать не хочет, военная тайна блин, только Волк ещё остаётся в привычных стенах, но только лишь хмуро смотрит, не собираясь ничего говорить.       — Не знаю, — пожимает он плечами, когда Игорь оторвал его от какой-то рыжей девчонки. — Он уехал неделю назад и больше не объявлялся. Ты же его бросил, Гром.       — Я не бросил, — цедит сквозь зубы Игорь, проклиная эту деревню. Сплетни тут разлетались со скоростью звука, но почему-то именно новость о смерти мента решила задержаться только в устах знающих. Игорь оббегает все знакомые места, расспрашивает всех знакомых, поднимает на уши Витьку, а тот только и говорит, что уехала его зазноба с неделю как, с сумкой и нецензурным пожеланием всем им тут гореть синим пламенем. И у Игоря ничего не остаётся. Отец — пример и опора, вдруг погибает от рук зарвавшихся бандитов, мать похожа на призрак после своих рыданий, и Серёжи его тоже теперь нет. Уехал и ничего не оставил. Даже университет свой в тайне держал, чтоб не сглазить, а потом удивить если всё получится, боялся, что все смеяться будут, хотя кто бы посмел с Игорем-то. Гром чувствует себя сейчас как на той самой платформе, сидя на полуразбитых ступенях в ожидании электрички обратно. Он сам разбит, закрывает лицо ладонями и зажмуривается сильно-сильно чтобы даже капли слез не пролилось. И вся дальнейшая жизнь — только бой, вечная драка, по следам отца, как повезёт и куда занесёт течение. Через пять лет всё же не стало матери, не выдержала отсутсвие мужа и постоянно разбитого лица сына, вернувшегося к дракам уже с удостоверением милиционера. Дачу Игорь продал, нужно было хоронить мать, да и не возвращаться туда уже больше никогда.       — Олег не говорил, что ты меня искал, — опускает голову Серёжа. Конечно, Серёжа сказал Олегу в какой университет поступил, хотел обрадовать Игоря, но того не оказалось дома, и на следующий день его тоже никто нигде не видел, пока злобный Ванька не сказал, что уехал твой Гром на машине и даже пока не сказал, зачем ему только такой нужен был. А когда Игорь и правда не вернулся, Серёжа просто собрал свои немногочисленные вещи и уехал, как чувствовал, что не зря от общаги не отказывался. Бросил его Гром и даже не попрощался. Почему-то верить в это отчаянно не хотелось, но Серёжа сбежал сам от себя так далеко, как только мог.       — А я всегда говорил, что Волков сволочь! — шипит за их спинами разгневанный птенец, ударив руками по столу. Он всю жизнь ненавидел этого бравого дядюшку-солдата, что жил у них в отпуска, безумно раздражая.       — Илья! — привычно негодующе одёргивает его Сергей, сверкнув на сына глазами. Как же он устал от этих детских протестов, демонстративных выходок и разбитых кулаков его дитятки.       — А он прав, — соглашается с пацаном Гром, желая придушить Волкова. Надо было всё-таки тогда выбить из него информацию, вот только в те времена они были равными и, казалось, на одной стороне. Волков как раз готовился уходить в армию, когда Игорь с Серёжей должны были уехать в город.       — Игорь, Олег погиб год назад, — едва слышно говорит Серёжа, что даже птенец на стуле как-то успокаивается, а Игорь инстинктивно обхватывает хрупкие Серёжины плечи.       — Туда ему и дорога, — себе под нос бурчит Птица, и Игорь мысленно снова с ним соглашается.       — Ты прости за поцелуй. Я не сдержался, — без малейшего раскаяния говорит Игорь, пытаясь разжать пальцы, но руки не слушаются. — Твой муж…       — Нет у меня никакого мужа, — хмурится Серёжа, тоже не убирая рук с чужих плеч. Что он творит? Почему цепляется, ведь прошло уже столько лет. Он собирал себя по кусочкам после ухода Игоря, а оказывается, что тот его искал, да и не бросал вовсе. Юношеская глупость и гордость, что развела их на долгие шестнадцать лет.       — Я, конечно, не хочу прерывать такой романтичный сюжет, — вклинивается осторожный голос Цветкова, — но нам бы тут бумаги заполнить.       — Да, конечно, — всё же отцепляется от Грома Сергей, подходя к сыну. Кладёт руку на плечо Птицы, и Игорь в очередной раз поражается сходству. Только вот линзы в глазах Ильи всё портят.       — Дата рождения? — задаёт очередной вопрос по списку Цветков, чиркая в своих бумажках.       — 13 мая 2006, — под взглядом отца отвечает Птица, сразу как-то скуксившись, пропала вся наглость и бравада.       — Серёжа, — подходит к нему Гром, а тот отворачивается. — В глаза смотри. И Сергей подчиняется, смотрит прямо в глаза и даже не пытается спрятаться за чёлкой. Глупо что-то говорить, когда всё так очевидно.       — Узнал уже в университете, — говорит Сергей, глядя на Игоря, как тот растерян, но всё равно держит лицо. — Ближе к зиме понял, что что-то не так. Серёжа очень хорошо помнит какой ужас его настиг, когда он осознал своё положение. Учёба была в самом разгаре, мечта была в руках, только вот под сердцем оказалось напоминание о разбитых мечтах и потерянной любви. Но отказаться от него он просто не мог. Общажная жизнь была весёлой, соседи помогали чем могли, а во время учёбы Серёжа зарабатывал написанием лабораторных и курсачей для других. Так и выкарабкались.       — Ты почему не пришёл? У тебя был адрес, ты знал как меня найти. Игорь просто в бешенстве, но с виду и не скажешь. Он тоже, тоже придумал себе, что Серёжа от него сбежал, специально никаких ниточек не оставил, бросил и пропал, чтобы без жалких объяснений и разрывов. Они мечтали как будут жить вместе, но скорее всего это были только выдумки Игоря. И больше Гром в своё сердце никого никогда не пускал.       — Тогда я не считал это правильным. Ты уехал и прошло много времени…       — Епа мать… — выразил коллективную мысль Цветков, когда и до него, наконец, дошло. Серёжа смотрит на Игоря, и словно не было всех этих лет, как будто они снова подростки и расстались только лишь на ту безумную зиму, когда обоим нужно было закончить школу, а впереди вся жизнь. Свою любовь к Игорю Серёжа отдавал их ребёнку, маленькому ангелочку, что заставлял его двигаться дальше, как-то жить, видя как характер Грома всё больше пробивается через внешность Серёжи. Когда Илья впервые пришёл с разбитым носом, Серёжа даже не удивился, как и рассказу об отвоёванном у хулиганов котёнке. С тех пор с ними жила ещё и серая морда довольного кота. И всю жизнь Илья был напоминанием об Игоре, даже сейчас, кочуя по управлениям и плохим компаниям, он был сыном своего отца.       — Цветков, — командует Гром, оборачиваясь на опера.       — Да понял я, понял… — тяжело вздохнув рвёт только начавшие заполняться бумаги полицейский. Послушать семейную историю очень интересно, но по взгляду Грома понятно что ему здесь больше делать нечего.       — Ты тоже выйди, — говорит Серёже Игорь, тоном не приемлющим пререканий. Разумовский подчиняется, погладив сына по голове, пока Цветков ждёт его у двери, разглядывая пацана ещё пристальнее.       — Что скажешь? — тихо спрашивает у пацана Игорь, присев на край стола. Илья весь сжался, нахмурился, глядя на собственные руки на столе, пальцы перебирает, и растерянность как на ладони. Впрочем, Гром недалеко от него ушел. Такого поворота никто из них не ожидал.       — А разве я должен говорить? — поднимает обиженный взгляд Илья, всё же посмотрев на Игоря. То что его родители сотворили лютейший бред и обманули сами себя он уже понял, вот только он-то всю жизнь был без отца, которого так хотел. Попытки приезжающего в редкий отпуск Волкова быть ему авторитетом и примером только больше бесили и толкали на незамедлительный протест. В такие дни он и домой-то ночевать приходил только чтобы папу не расстраивать. А теперь оказывается Волков и вовсе знал его отца, знал, что тот их искал и ничего не сказал…       — Ты прав, — соглашается с ним Игорь, но тоже не знает что сказать. Если бы он хоть подумать мог, хотя бы предположить, он бы не отстал от Прокопенко, который только успокаивал, что эта юношеская влюбленность пройдёт и забудет он своего Серёжу. Только вот Гром не забыл. Игорь просто притягивает пацана к себе, как сидели, прижимает глупую рыжую голову к своему торсу, зарывается пальцами в длинные волосы, и чувствует как Илья обнимает руками в ответ, не отталкивает, а вцепляется пальцами в Грома, позволяя себя обнять. Игорь просто не успевает осознать происходящее. Всё похоже на какой-то сюрреалистичный сон, в жизни такого просто не может быть. Но вот он, вот его взрослый сын, а за дверью его Серёжа.       — Слыш, малой, — вдруг приходит в голову Игоря странная мысль, — а папу нашего надо у кого-то отвоёвывать? Бойфренд там, ухажеры…       — Он говорит, что я его единственная любовь, — поднимает голову Илья, улыбаясь уже знакомой Игорю дьявольской улыбкой. Легко с ним явно не будет, но и Гром не из пугливых, тем более, когда на кону семья.       — Это хорошо, — легонько щёлкает его по носу Игорь, разглядывая так близко. — А сейчас ты мне расскажешь всю правду о своей драке. А потом о себе и этом странном образе Птицы.       — Как много у вас времени, товарищ полицейский? — снова надев маску вредного юнца, откидывается на спинку стула Илья, улыбаясь.       — Для тебя — вся оставшаяся жизнь, малой. Игорь с Ильёй выходят из допросной достаточно быстро. Первый шок прошёл и они договорились обсудить всё позже, не здесь, тем более, Игорь не собирается снова их терять, не в этот раз.       — Теперь ты, — кивает на комнату Игорь, глядя на Серёжу, что стоит прислонившись к холодной стене.       — Что? — удивляется Разумовский, не ожидая подобного.       — Давай, нам надо поговорить, — придерживает открытой дверь Игорь, ожидая Серёжу. Илья совершенно спокойно смотрит то на одного то на другого и не думает удивляться. Вот оказывается в кого он. Сергей всё же сдаётся под взглядами, проходит в допросную, едва сдерживаясь чтобы коснуться Игоря снова.       — Глаз не сводить, — приказывает Цветкову Гром, указывая на Птицу, что едва сдерживает ухмылку, отведя глаза. — Илья, мы договорились. Бесёнок сразу как-то никнет плечами и от распушившего хвост павлина остаётся простой мальчишка, уставший ждать когда его, наконец, отпустят домой. Гром возвращается в допросную и ловит дежавю. Матрица дала сбой, и похоже сейчас начнётся всё по новой.       — Ты совсем не изменился, — подходит к Серёже Игорь, сдерживая желание наброситься. Хочется отыграться сразу за всё, сделать больно, но при этом целовать и лапать, как когда-то очень давно. — И Илья, я назвал его тобой.       — У него твои глаза, — отвечает Серёжа, не двигаясь с места. Он чуть покачивается на стуле, скрестив руки на груди, незаметно впиваясь сам в себя пальцами. К такой встрече жизнь его совсем не готовила. Сколько слёз было пролито по этой любви, сколько бессонных ночей с ребёнком, чтобы вот так, сегодня, словно и не было всех этих лет. Как будто и не расставались вовсе.       — Серёж, а ты помнишь нас? — хватает его за руку Гром, заставляя встать. Игорь забывает каким он стал бесчувственным, спокойным, хладнокровным. Сейчас ему снова восемнадцать и в крови кипит адреналин. — Помнишь как целовались под яблоней, Серёж? А как отец гонял? Как по полю от сторожа убегали? Как в Купальскую ночь в речке голышом плавали? Серёжа подставляется под быстрые поцелуи, плавясь от этого шёпота. И сейчас он там, в этой проклятой деревне с речкой, полями и яблоней, под которой они и не только целовались.       — Всё помню, — отвечает Сергей, обнимая крепче, прижимаясь ближе. Его Игорь, его, как и шестнадцать лет назад, как и спустя вечность.       — Тогда какого же чёрта, Серёжа? — Игорь не сдерживается и больно кусает в шею, желая хотя бы так показать насколько противоположны и ярки его чувства. Всё это время у него был сын, а он об этом даже не подозревал.       — Ты уехал, оставил меня… — выгибаясь под касаниями, произносит Сережа все с той же обидой.       — Я искал тебя. Всё ждал, что кто-нибудь проговорится и мне донесут… Но ты ведь никому ничего не сказал, — шаря руками по всему телу Разумовского, отвечает Игорь. Неаккуратно задетый стул с оглушающим грохотом падает, а они уже опираются на стол.       — Ты же знал как я ненавидел то место, — едва вдыхая, цепляется за Игоря Серёжа.       — Как и меня? — пробирается руками под его рубашку Игорь, касаясь, наконец, кожи, заставляя покрыться мурашками от прикосновений.       — Тебя я всегда любил, — не сопротивляется засосу Серёжа, перехватывая губы Игоря уже своими губами.       — Но оставил, — едва уложив Разумовского на стол, констатирует Игорь.       — Ты уехал, — снова произносит Серёжа, пытаясь отдышаться в то мгновение, что Игорь от него оторвался, только нависая над ним.       — Дурацкое оправдание когда ты узнал о сыне, — бёдрами в бёдра вжимается Игорь сквозь ткань. Распаленный Серёжа только запрокидывает голову, закрывая глаза.       — Ты уехал, — зажмурившись, начинает хныкать Серёжа, потому что больше и сказать нечего.       — В городе пятьдесят вузов, Серёж, пятьдесят. А ты даже о специальности молчал. Твой сюрприз удался, тут не поспоришь.       — Программное обеспечение вычислительной техники и автоматизированных систем, — на автомате произносит Сергей, вспоминая давно выученные слова. Вот бы деревенские парни над ним смеялись тогда. Слово «компьютер» то не все выговаривали, а он подался в программисты, да только что уж теперь.       — Я про сына, — смотрит на него Игорь и не может сдержаться. То ли придушить хочется, то ли отыметь до беспамятства.       — Это как раз от тебя сюрприз! — резко садится Серёжа, что они сталкиваются лбами. Ощутимо, но войны взглядов это не прерывает. — Ты не представляешь как сильно он на тебя похож. Одна страсть к дракам и доказыванию собственного мнения чего стоит!       — Мы за правду бьём, — успев уже поговорить с сыном, хмурится Гром. Он ещё всё об Илюше узнает, но сначала надо вернуть их себе.       — Уже спелись? — даже теряется Сергей, не ожидая что вот так просто, поболтав несколько часов они забудут о годах, что Сергей растил своего ангела, решившего в итоге стать вороном. — И как тебе его образ? Линзы кстати в темноте светятся, — неожиданно став родителем, растерял весь запал Сергей.       — Это подростковый протест, — отмахивается Гром, возвращаясь к прерванным ласкам. — Перевоспитаем.       — Вы оба невыносимы, — поддаваясь новым поцелуям, отвечает Разумовский. Из допросной они выходят крепко держась за руки, немного помятые, но всё ещё неудовлетворенные. Гром так крепко держит руку Серёжи, словно тот снова исчезнет стоит разжать пальцы. — И что теперь? — спрашивает Илья, когда родители подходят к столу, за которым он сидит вместе с Цветковым.       — Пойдём домой, — говорит Серёжа, пальцами укладывая его волосы хоть в какой-то порядок, другой рукой не отпуская Игоря. — Нужно о многом поговорить. В частности, — голос Разумовского тут же становится строгим, — почему ты здесь оказался.       — И ты с нами? — смотрит на Грома Илья.       — И я, — отвечает Гром протягивая ему другую руку, стараясь не замечать взгляды оставшихся на дежурство товарищей, что наверняка только и ждут истории от Цветкова. Илья вкладывает в его руку свою ладонь и тоже встаёт. А Гром замечает отсутсвие линз в его светлых, серых глазах, так похожих на взгляд его отца, на глаза самого Грома.       — Идём, — командует Гром, выводя свою вдруг приобретённую семью из управления в сгущающиеся сумерки Питера.       — Не отдел, а сериал какой-то! — фыркает Цветков, выбрасывая бумаги, на которые убил полдня. Осталось молиться, чтобы ночное дежурство прошло просто тихо.