Застрять с тобой посередине

Я ненавижу парки развлечений. Они полны сопливых детей, раздраженных родителей и гребаных пирожных-воронок. Эти пирожные стали проклятием моего существования с тех пор, как я попробовал одно на окружной ярмарке. И мне все равно, сколько оргазмов они доставляют вашим вкусовым рецепторам; эти штуки — чертовы дьяволы в облике жареной пищи. Но знаете, что я ненавижу больше, чем пирожные-воронки? Долбанного Жана Кирштейна. Из всех парней, на которых Микаса могла бы обратить свое внимание, она выбрала моего блядского заклятого врага. Ладно, заклятый враг — это немного сурово. Заклятый друг. Да, это подходит лучше. Все было бы не так уж плохо, если бы… Подождите, нет. Все плохо, в любом случае, как ни посмотри. Я был бы гораздо… терпимее, если бы она не тащила меня на каждое их чертово свидание. Я не понимаю, почему она не может вбить себе в голову, что мы не сросшиеся близнецы, и мне не нужно постоянно находиться под ее дурацким наблюдением. На этот раз я даже не могу винить Жана, потому что знаю, что он ненавидит это так же сильно, как и я. Я имею в виду, кто захочет быть третьим лишним, наблюдая, как какой-то придурок исполняет ритуальный брачный танец вокруг твоей сестры? Очевидно, я, по мнению Микасы. — Эрен, на какой аттракцион ты хочешь отправиться первым? — голос Микасы выводит меня из внутреннего омута жалости к себе и возвращает в мир дешевых острых ощущений и сраных пирожных-воронок. Я молча провожу рукой по волосам, молясь, чтобы она поняла намек: мне абсолютно плевать, на чём мы будем кататься. Она не понимает. Долгий, протяжный вздох срывается с моих губ, когда я отвечаю: — Я не знаю, Микаса. Может быть, прокатимся на карусели. Я уверен, что Лошадиная морда хотел бы увидеть своих старинных собратьев. — Завались, Йегер, — если и есть хоть какое-то удовольствие, которое я могу извлечь из этого кошмара, так это бесить Жана до чертиков. Я хочу съязвить в ответ, но прищуренный взгляд Микасы останавливает оскорбление еще до того, как я успеваю произнести хоть слово. Я начинаю чувствовать себя немного виноватым за то, что испортил начало очень неловкого свидания, но черт возьми. Она заставила меня пойти на это странное свидание. В любом случае, она должна винить себя за то, что недооценила мою способность быть маленьким засранцем. Микаса раздраженно фыркает и говорит: — Хорошо, я просто выберу что-нибудь сама, — ее глаза сканируют карту парка развлечений в поисках возможного кандидата. Я понимаю, что победитель найден, когда её шары загораются от предвкушения. — Как насчет «Колоссального Титана»? Я пожимаю плечами, стараясь демонстрировать как можно больше безразличия. Она хватает Жана за руку и направляется к аттракциону. Мои губы кривятся в отвращении при виде этого жеста привязанности. Мне следовало бы привыкнуть к этому, учитывая, что они встречаются уже месяц. Но, черт возьми, я не привык. И никогда не привыкну к тому, что Микаса так свободно выставляет свои чувства напоказ кому-то, кроме Армина или меня. Назовите меня ревнивым, потому что, хоть я и категорически отрицаю это… это в принципе определяет, кем я являюсь. И я не должен быть таким. Я должен позволить Микасе принимать свои собственные решения без моего дурацкого вмешательства. Но хочу я признавать или нет, я забочусь о ней так же сильно, как и она обо мне. А значит, что я не одобряю ее свидания с бесчувственными придурками вроде Жана Кирштейна. Но… если он сделает ее счастливой… Тогда, думаю, я не буду так сильно возражать. Я прищуриваюсь, когда его рука скользит от ее руки к талии. Нет, вычеркните это. Я, блядь, возражаю.

***

Я должен был догадаться, что очередь до гребаного атракциона будет такой же длинной, как сраная дорога из желтого кирпича. Я прямо чувствую, как мое терпение истощается все больше, чем дольше я стою в очереди. Я готов убить того, кто решил, что люди в очереди, расположенные так близко друг к другу — хорошая идея. И я действительно имею в виду убийство. С превеликим, блять, удовольствием. И не то, чтобы у меня была сотня поводов для радости или что-то в этом роде. В такую погоду Бог, должно быть, безмолвно отвечает на каждую мою молитву о превращении меня в ломтик человеческого бекона. Спасибо, чувак. Ты опоздал лет на пятнадцать этак. Единственный раз, когда у меня возникло это дурацкое желание, был, когда Саша убедила меня, как здорово было бы превратиться в еду. Я должен был догадаться, что это хитрое плотоядное животное просто планировало мою кончину, дабы отведать полоску бекона в натуральную величину. Да, мы были чертовски странными во втором классе, ясно? То, как Микаса и Жан могут стоять, прижимаясь так близко друг к другу, поражает меня. Я вот стою здесь, потея так, что количество жидкости практически эквивалентно долбанному Тихому океану; а эти две влюбленные пташки чуть ли не вжимаются друг в друга, как арахисовое масло и желе на куске хлеба. Чертовы подростки. Господи, теперь я говорю как бумер. Учитывая, что сцена, открывающаяся передо мной, словно проверяет на выдержку мой рвотный рефлекс. Я прижимаю ладони ко рту и кричу: «Снимите комнату, долбанные хиппи!» Жан отрывается от своих попыток пощупать задницу Микасы, обращая очень смущённое лицо в мою сторону. Это зрелище стоит того, чтобы оправдать всю эту поездку. Щеки Жана покрыты румянцем, который, похоже, не сойдет в ближайшее время. Микаса чувствует себя ничуть не лучше, кроме того факта, что прищуренный взгляд, которым она награждает меня, обещает мне верную смерть. — Здесь дети. Следи за своим гребаным языком, Йегер. Я искренне надеюсь, что говорящее животное сейчас не серьезно. Ну, нет. На самом деле, я надеюсь, что он серьезен, как чёртов сердечный приступ, в надежде, что моя сестра, которой похоже промыли мозги, каким-то образом выйдет из этого состояния помешательства. Ах, но нет. Она, очевидно, соглашается с блестяще сформулированным замечанием идиота, бросая на меня физически болезненный смертельный взгляд. Я вскидываю руки в знак поражения. Ну и ладно. Если она хочет тратить свое время на лошадиные скачки, пусть так. Я просто постою здесь и помолчу в тряпочку. Пусть она сама себе роет могилу. Легче сказать, чем сделать. Когда Жан начинает распускать руки, я чувствую, что начинаю медленно доходить до белого каления, с которым, как я сказал себе ранее, я мог бы справиться. Одно дело быть окруженным ноющими детьми, палящей летней жарой и сранными пирожными-воронками. Но совсем другое дело, когда мне приходится наблюдать, как рука Жана пытается проскользнуть под джинсовые шорты Микасы. — Жан, клянусь богом, я ампутирую твое гребаное копыто, если ты не уберешь его с задницы моей сестры. Я улыбаюсь, видя, как он убирает свою руку, быстро сжимая её в кулак. Наблюдая за публичным проявлением привязанности Жана, я и не заметил, как подошла наша очередь. Наконец-то, блять. Как раз в тот момент, когда лошадь собралась отшутиться в ответ, работник у входа спрашивает, сколько человек с ним. Он стискивает зубы и говорит: — Два человека. И один придурок позади меня. Я ухмыляюсь в безмолвном удовлетворении, когда вижу, как Микаса пихает Жана локтем под ребра. Приятно видеть, что не все наши семейные узы растоптаны. Когда нас провожают к нашим местам, я вспоминаю, что, о да, я долбанный третий лишний. Поскольку я одинокий воин в группе, меня распределяют к другим одиноким пасажирам. В принципе, я вынужден буду сидеть с кем-то, кто может быть или не быть худшим партнером в мире на американских горках. Блять, молюсь всем богам, чтобы мне не достался крикун… или один из тех, чей обед может выблеваться обратно на свет божий. Меня провожают на мое место рядом с мужчиной, выглядящим таким же «взбудораженным» от того, что находится здесь, как и я. Я молчу, пока работник пристегивает меня, на самом деле не желая вступать в разговор с мужчиной рядом. Я имею в виду, черт возьми, он выглядит еще более злым, чем я: темные волосы обрамляют пару раздраженных глаз. Очень привлекательных, раздраженных глаз. Мои ладони начинают потеть, когда я сжимаю руки на ремнях, пересекающих мою грудь, позволяя перекладине на коленях зафиксировать меня на сиденье. — Клянусь богом, если тебя стошнит на меня, я засуну свой кулак тебе в задницу так глубоко, что люди начнут называть тебя Кермитом. Я сглатываю, поворачивая голову, чтобы встретиться лицом к лицу с обладателем низкого голоса. Я никогда не был из людей, тщательно обдумывающих все заранее. Я всегда думал, что действия говорят громче слов, так что меня не особо удивляет, что я даже не попытался обдумать риск зрительного контакта с этим человеком заранее. Он похож на собаку, которая уже пометила свою территорию, и теперь терпеливо ждет, когда кто-нибудь попытается захватить ее земли. И блин, это вроде бы плохая примета — смотреть в глаза собаке, которую ты не знаешь? Разве это не признак того, что ты хочешь запугать ее? Что хочешь подраться с ней? Как только мои изумрудные глаза встречаются с его пасмурными серыми, я сразу же жалею об этом; потому что святое дерьмо, я не хочу драться с этим парнем. Не. Хочу. Он смотрит на меня с выражением чистого уныния на лице, серебряные глаза угрожающе сужаются. Я хочу отвести взгляд, чтобы тот не подумал, что я заявляю какие-либо права на территорию этого человека. Но я не могу. Как будто его глаза искушают меня и угрожают одновременно; и хреном мне по голове, если я не сильно смущен ситуацией. Я открываю рот, чтобы успокоить нервы этого парня, сказав, что меня не стошнит, но все, что выходит изо рта — это куча невнятных слов, которые никоим образом не образуют связного предложения. — Э-э… Я… Меня не стошнит… хорошо? Твою мать. Я никогда раньше не умолял о смерти, но я готов принять эту сучку, если она поможет мне выйти из неловкой ситуации. Агрессия, сквозящая в серебряных глазах, преобразуется в непонятное веселье, губы мужчины приподнимаются в дерзкой ухмылке.  — Ясно… Я хочу повеситься на этих ремнях, обернутых вокруг моего тела. Все лучше, чем испытывать сокрушительное смущение, которое, я уверен на девяносто девять процентов, уже ощутимо в летнем воздухе. Наконец, я слышу звуки начала движения аттракциона; и вскоре тот начинает двигаться вперед. Спасибо тебе, Иисус. Я отказываюсь издавать какие-либо звуки, когда дорога начинает наклоняться. И так достаточно опозорившись, я не хочу добавлять девчачьи визги к впечатлению этого парня обо мне. Я использую шанс мельком взглянуть на мужчину, чтобы посмотреть, выглядит ли он испуганным. Черт меня дери, если он выкажет хоть какой-нибудь намек на страх, это заставит меня почувствовать себя немного лучше после всего этого испытания. Очевидно, этот человек сделан из стали; потому что у него все еще тот же скучающий вид, который был у него, когда я занял свое место… За исключением того, что теперь он заметил мой пристальный взгляд и начал ухмыляться краем глаза. Хотел бы я пошутить, сказав, что я буквально пискнул, когда вжался обратно в свое сидение. Всякое достоинство, что у тебя было, Эрен, теперь, блять, полностью потеряно. Поздравляю. Ощущение невесомости вскоре наполняет мои вены, когда мы спускаемся с горки. Ветер бьет мне в лицо, когда атракцион парит в воздухе, словно он был птицей в прошлой жизни. Я почти начинаю получать удовольствие от того, как ветерок развевает мои темные локоны; крики пассажиров звучат как идеальная симфония для этой веселой поездки. Затем он останавливается. Как будто блять так и надо, он останавливается в воздухе. И вот мы висим вверх ногами, на полпути к последней петле аттракциона. Это часть поездки? Потому что прошло добрых тридцать секунд, а мы все еще застыли на месте. Люди кричат каким-то там божествам, и, черт меня побери, если я не начинаю немного беспокоится о том разе, когда украл деньги Жана на обед в третьем классе. Проходит еще тридцать секунд, прежде чем я понимаю, что это, должно быть, какая-то неисправность. Знаете что? К черту все, что я говорил о том, что я получаю удовольствие. Я стараюсь не смотреть вниз, но либо так, либо встречаться взглядом с несомненно разозленным мужчиной рядом со мной. Я взвешиваю свои варианты, пытаясь понять, какой из них будет менее проблематичным для моего здоровья. Перевожу взгляд на мужчину рядом, и, бляха муха, неправильный выбор. Неправильный, блять, выбор. Я пытаюсь отвести взгляд, но слова парня заставляют меня остановиться. — По крайней мере, мы умрем быстро. Он смотрит на меня своими гребаными туманными глазами, черные волосы вертикально висят в воздухе. И блин, парню не повредит быть более оптимистичным. Ну, это конечно, в принципе оптимистично, но пошло оно всё лесом, если это не самый мучительный смысл этого слова, который я когда-либо слышал. Я усмехаюсь, делая вид, что не окаменел от мысли, что, возможно, встречу своего создателя скорее рано, чем поздно. — Мы не умрем. Очевидно, этого достаточно, чтобы прописать мне знатный щелбан между глаз. Я поднимаю руку, чтобы помассировать пульсирующий висок, потому что, черт, этот парень сильнее, чем кажется. Ну, ладно, он выглядит довольно сильным. — Перестань вести себя, как маленький засранец. Конечно, мы умрем. Если падение с высоты в сто гребаных футов не убьет нас, вес куска металла, к которому мы привязаны, завершит дело, ты, долбоящер. Сто футов. Я случайно бросаю взгляд вниз, потому что к черту все, что я говорил себе о том, чтобы не смотреть вниз. Блять, да, я сдохну. И свои последние минуты я проведу с этим, пусть и привлекательным, козлом. Я решаю быть откровенным. Если это мои последние секунды на этой планете, то я ничего не буду скрывать. — Ты настоящий придурок. Парень смотрит на меня так, словно я сосу соску, размахивая погремушкой. Ладно, я и правда, вероятно, мог бы придумать ответ получше. — Мы не умрем. Он усмехается, скрещивая руки на груди, что реально выглядит очень забавно, если вы висите вверх ногами. — Как скажешь, сопляк. Я сужаю глаза, моё терпение на исходе. — Я Эрен, придурок. Я не жду, что он ответит, похоже, он не из тех, кого легко разозлить. Но он удивляет. — Ну, тогда для тебя я Леви… сопляк. — Леви. Это имя ему подходит. Я прокручиваю его в уме. Леви. — И ты кстати тоже не подарок. Я не думаю, что было бы физически возможно еще сильнее сузить глаза, глядя на Леви. — Из всех людей, с которыми мне придется умереть… — Я качаю головой, размышляя о том, что сделают мои родители, когда найдут мою заначку с… э-э… Игрушками для взрослых под кроватью. Я перевожу взгляд на своего партнера по смерти. Черт, по крайней мере, он горяч. Горящие глаза, вечно разъяренный взгляд. Черт, может быть, меня просто привлекает злость в принципе. Я имею в виду, был как-то один парень… — Ты закончил фантазировать, Эрен? То, как он произносит мое имя, вызывает у меня дрожь по спине и румянец на щеках. Оно звучит почти пошло, хотя я уверен, что он не хотел, чтобы это так звучало. За то короткое время, что я его знаю, Леви кажется таким же неэмоциональным, как гравийная дорога. — Я не фантазирую, Леви, — знаю, что мой ответ ни на капельку не прозвучал так же опасно страстно, как у этого придурка рядом со мной. Но черт. Я никогда и не утверждал, что я гребанный Казанова. Тишина начинает становиться неловкой и более удушающей, чем тот факт, что я, скорее всего, умру через несколько минут. — Итак… — и долбаните меня по башке, если это не сделало все в десять раз хуже. — У тебя не так много друзей, да? Ладно, пошел ты к черту со своей невероятно привлекательной внешностью. Я отказываюсь отвечать на вопрос, потому что знаю, что он прав. Вместо этого я решаю показать, что выше этого и игнорировать его. Правильно, я его игнорирую. Мой возраст только что сократился по крайней мере на десять лет. — Я бы сказал, что пошутил… но это не так. Ах ты ж блять… Мои руки начинают дико жестикулировать. — У меня есть друзья! У меня куча друзей! Меня вытащили на это дурацкое свидание с моей сестрой, и теперь я скоро умру рядом с каким-то придурком, который хочет ткнуть меня мордой в то, что я никому не нравлюсь! Нет, подождите. Я всем нравлюсь! Я Эрен, чёртов, Йегер! Мои руки снова безвольно болтаются в воздухе; и я тяжело дышу, чувствуя себя измученным от того, что выплескиваю свои эмоции кому-то, кто, без сомнения, собирается выплеснуть их мне обратно в лицо. — Ты на свидании со своей сестрой? Отвратительно. Да еб вашу мать. Я сдаюсь. Любая попытка завязать разговор с этим придурком явно несостоятельна. Он начинает ухмыляться, довольный тем, что смог вывести меня из себя. — Черт, мальчик, я, блять, шучу. Я резко тыкаю его в грудь. — Я, мать твою, не ребёнок. Мне двадцать лет. Я начинаю убирать руку, когда его рука хватает меня за запястье. Глаза превратились в щелочки, я начинаю думать, что американские горки — не то место, которое я вообще когда-нибудь выберу для свидания. — Тебе нужно поработать над своим гневом, Эрен, чертов, Йегер, — говорит он, отпуская мое запястье. И черт его побери, если он не говорит точь-в-точь, как Микаса. Я не для того пошёл на этот дерьмовый аттракцион, чтобы меня доставало какое-то мужское воплощение Микасы… На самом деле я вообще не хотел кататься на этом дерьмовом аттракционе, но не в этом суть. Я вздыхаю, позволяя своей руке вернуться в перевернутое положение: — Я знаю. Моя сестра все время мне это говорит. Я просто… Я не знаю. Меня просто очень легко вывести из себя. Леви усмехается, потирая грудь. — Не то слово, — я улыбаюсь его ответу, совершенно забыв, что, о черт, я все еще на высоте ста футов над землей.  — Меня тоже притащили сюда, если это хоть немного утешит твое маленькое подростковое сердечко. Я слышал, что эти штуки довольно хрупкие. — Черт, нет, мне от этого не легче, но, по крайней мере, это объясняет, почему Леви выглядит таким раздраженным. Ну, он, наверное, всегда выглядит раздраженным.  — Моя подруга потащила меня вместе со своим парнем, так что, думаю, можно сказать, что я с тобой в одной лодке… Если только ты действительно не встречаешься со своей сестрой. Тогда ты чертовски отвратителен. Я не могу не ухмыльнуться при мысли о том, что нас обоих вынудили сюда прийти. Да уж, страдание действительно любит компанию. — Я не встречаюсь со своей сестрой, ты, извращенец, — говорю я, сморщив нос в презрительной усмешке. Когда он не отвечает, я поднимаю взгляд и не вижу ничего, кроме черного металла американских горок. Если и есть что-то, что пошло сегодня как надо, так это то, что эти машины не дают солнцу спалить нас заживо. — Знаешь, если бы ты не был таким маленьким засранцем, то был бы неплохой компанией. Мои глаза расширяются, когда я поворачиваюсь к Леви. Он вылупил на меня эти свои серебряные шары, пробегаясь взглядом по моему телу вверх и вниз. Подождите, он что, заигрывает со мной? — Это ты… Я имею в виду… что? — мои слова выходят путаными, потому что я взволнован. Взволнован, хочу добавить, из-за парня, которого я был готов вырвать из кресла и сбросить в небытие несколько секунд назад. Мама, должно быть, в детстве уронила меня головой, потому что у меня с мозгами полный пиздец. Леви смеется, отвечая мне: — Ты не так уж плох для маленького засранца. Я имею в виду, если бы не тот факт, что мы вот-вот умрем, я бы, наверное, попросил у тебя номер телефона. О. Оу. Ох ты блядь, будь я проклят, если боги не благословили меня наихудшей удачей, известной человеку. Во-первых, они заставили меня прийти в этот дерьмовый парк. А потом они послали меня на смерть только для того, чтобы повесить Леви прямо у меня перед носом. Мне правда не следовало красть деньги Жана на обед. — Я… ну… э-э, да. Я тоже. Я имею в виду, черт! Нет… Я бы хотел твой номер телефона. О боже, это было буквально самое вымученное словесное предложение, которое когда-либо слетало с моих губ. Я готов к тому, что Леви откажется от своего предыдущего заявления, потому что я не что иное, как полный дебил. Но он этого не делает. Вместо этого он легонько тычет меня в щеку. — Сопляк. Я уже собираюсь ответить, как вдруг аттракцион дергается. О черт, это действительно происходит. Мы сейчас умрем. Я знаю, что, вероятно, перехожу границы дозволенного для парня, с которым только что познакомился, но я протягиваю руку к его сиденью и украдкой переплетаю свои пальцы с его. Черт, это просто убого. Я жду, что он стряхнет мою руку, предпочитая умереть в одиночестве, а не с каким-то там ребенком, которого он встретил менее тридцати минут назад. Но вместо этого мою руку крепко сжимают. Мои глаза встречаются с его, и в отличие от страха, который, вероятно, скользит в моих изумрудных глазах, я вижу в его что-то совершенно другое. Принятие. Как будто он не против смерти. И… Наверное, я тоже. Я делаю глубокий вдох и закрываю глаза, готовясь к концу. И… Он не приходит. Я прищуриваюсь, открываю один глаз, убеждаясь, что да, мы все еще висим вверх ногами в сотне футов в воздухе. Вместо этого меня встречает размытый пейзаж вокруг, от того, что аттракцион начинает двигаться в своем обычном темпе; и не успеваю я опомниться, как мы возвращаемся к старту. Мы живы? Что? Я недоверчиво смотрю на Леви и обнаруживаю, что на его лице появилась игривая ухмылка. По внутренней связи я слышу, как работники извиняются за неисправность, предлагая полный возврат стоимости билетов на стойке обслуживания. Слава богу. Этот парк стоил мне почти целого рабочего дня. Я все еще смотрю на Леви, когда наши ремни расстегивают, и краем глаза вижу, как ко мне бежит Микаса. — О боже мой, Эрен! Ты в порядке? Я видела как твой вагон застрял после того, как нас с Жаном усадили на наши места. И… — она замолкает, когда ее взгляд падает на наши переплетенные пальцы.… о черт, ее взгляд быстро превращается из озабоченного в подозрительный. Я пытаюсь быстро отдернуть руку, но хватка Леви не даёт мне это сделать. Моя голова резко поворачивается к нему, глаза расширяются в попытке предупредить, что моя сестра немного… гиперопекающая. Он явно не понимает, о чем идет речь. Или, может быть, понимает, и пытается быть засранцем, потому что не только не отпускает мою руку, но и смотрит прямо в глаза Микасе. Я вижу, как у нее начинает дергаться глаз, и мне кажется, что если я в ближайшее время не вмешаюсь, то может начаться драка. — Э-э… это Леви…и мы думали, что умрем… Так что… — дерьмовое оправдание, и я могу точно сказать, что Микаса на это не купится. Наконец, планки на коленях разомкнуты и подняты, разделяя наши руки. Я поспешно дергаюсь, чтобы выбраться, опасаясь, что любое дальнейшее подталкивание от моей сестры приведет к моему краху. Я поворачиваюсь к ней с мольбой в глазах. — Я думаю, нам следует просто пойти домой. Извини, что испортил твое свидание. Она неохотно кивает, направляясь к выходу с аттракциона с Жаном на буксире. Отдаю должное Лошадиной морде, он знает, когда нужно завалить хлеборезку. Я поворачиваюсь к Леви, предлагая ему руку, чтобы помочь выбраться. Вытягиваю его, и, черт возьми, он невысокого роста. Он походу может читать мысли — я отказываюсь верить в обратное. — Клянусь, если ты пошутишь на счёт низкого роста, я брошу твою задницу под этот вагон. Уголки моего рта приподнимаются в озорной усмешке. — Но тогда ты не сможешь получить мой номер. Моя улыбка становится шире, когда Леви наклоняется, чтобы снова переплести наши пальцы, небольшая усмешка появляется в уголках его щек. — Сопляк. Внезапный крик отвлекает мое внимание от мужчины. — ЛЕВИ! — женщина с абсолютно маниакальным видом несется к нам, волоча за собой застывшего мужчину. Наконец, она подходит к нам, по-детски прижимая ладони к щекам Леви. — О, Леви! Я так волновалась! Моблит видел, как застрял вагон, и я просто знала, что ты скоро умрешь! И я так расстроилась, но маленькая часть меня была взбудоражена; потому что я знаю, что ты сказал, что собираешься пожертвовать свое тело науке, и я всегда хотела узнать, что происходит у тебя в голове и… Мужчина позади нее резким рывком оттаскивает ее от Леви. — Ханджи… дорогая… Я думаю, что лучше не напоминать Леви о его предсмертном опыте. Как раз в тот момент, когда кажется, что она готова уступить, «Ханджи» замечает наши сцепленные пальцы. — Оу! Леви! Ты никогда не говорил мне, что ты… Свободной рукой Леви прикрывает ей рот. — Очкастая, клянусь богом, я, блять, сожгу нахрен твою лабораторию, если ты продолжишь это предложение. Я слышу, как Ханджи что-то тихо бормочет под рукой Леви, очевидно, пытаясь выведать дополнительную информацию. — Я еду с Эреном, так что не жди. Подождите, подождите? С каких это пор я подвожу Леви домой? Я бросаю на него вопросительный взгляд, но умоляющее выражение его глаз заставляет меня промолчать. С этими словами он начинает тащить меня прочь, оставляя вдалеке крики мольбы Ханджи. Я ловлю на себе его пристальный взгляд, когда мы выходим из аттракциона, и не могу не подумать, что, может быть, развлекательные парки не так уж и плохи. Солнце светит мне в лицо, когда мы, наконец, выходим из смертельной ловушки, и я вижу Микасу, стоящую вдалеке с Жаном, готовую произвести возврат билетов и покинуть парк. Я почти дохожу до нее, когда чувствую этот запах. Сранные пирожные-воронкой. Нет, я беру все свои слова обратно. Нахер парки развлечений.