Окутай меня своим теплом

      Пьер же не идиот. По крайней мере, он сам в этом убежден. Он хорошо учился в школе, получал хорошие отметки и всегда посещал все уроки за исключением тех дней, которые целиком проводил в картинге. И уж конечно, он приходил на каждый из уроков биологии в старшей школе, но почему-то именно сейчас он чувствует себя распоследним идиотом.       Он заходит в комнату Макса лишь за тем, чтобы попросить у того маркер — его собственный перестал писать после того, как Пьер поставил свои автографы на тысячу — как ему кажется — кепок. Но чего он точно не ожидает увидеть в пустующей комнате, так это кучу одеял, сваленных в одном углу. Одеяла определенно уложены с великой аккуратностью и в середине, прямо между ними видны оранжевые и темно-синие пятна футболок. Гнездо.       Пьер знает о них — безусловно. О них упоминали почти на каждом из уроков биологии, но до сих пор ему не доводилось видеть гнездо омеги вживую, а не на картинке в учебнике.       Сам Пьер из семьи бет, только его кузина и тетя являются альфами, а омег в роду Гасли не было вовсе. Даже его друзья, и те, в большинстве своем были бетами, так что все, что ему известно о жизни омег он подчерпнул либо из учебников, либо из телепрограмм, однако и в тех, и в других, особенное внимание уделялось в основном процессам течки. Беспомощным омегам нужны альфы, чтобы пережить этот непростой период. Если же альфы нет — омега вынуждена строить себе гнездо.       «Оно… оно прекрасно» — только так Пьер может описать увиденное. Все одеяла аккуратно уложены, по бокам лежат мягкие подушки, а несколько оранжевых пятен между одеял, являющихся футболками Макса, явно демонстрируют, что все это принадлежит голландцу.       Гасли ничем не может помочь, и лишь продолжает глазеть, пытаясь запомнить все до мельчайших деталей, пока из корридора не доносится голос приближающегося Макса. Тогда француз быстро хватает один из фломастеров, лежащих на столе, и выскакивает из чужой комнаты, в спешке налетая на человека по другую сторону двери. — Эй! — Прости. Фломастер, — он не останавливается, лишь крепко сжимает в руке названный предмет, как будто тот может все объяснить, пока не скрывается за дверью собственной комнаты. Блять…

***

      Пьер не может перестать думать об увиденном. Это был первый день, и Пьеру нужно было лишь обговорить какие-то мелочи со своим PR-менеджером, подписать несколько кепок и поработать с некоторыми данными, в то время, как Макс ездил свои первые круги в сезоне. Однако вместо этого, мысли Гасли то и дело разбредались, из раза в раз возвращаясь к тому, что он видел — к гнезду в комнате Макса. Он не знал, что именно так могло его очаровать.       Просто… просто он думал, что омеги делают эти гнезда только в период течки — особое место, где они могут сидеть часами, проводя время со своими альфами. Но ведь у Макса сейчас нет течки, так? Он бы просто не смог наматывать круги в Барселоне, если бы она была. И ни одна омега в здравом уме не перестала бы принимать суперссанты перед такими важными тестами. Конечно, во всем пелетоне омег не так уж много, но учитывая, каков уровень их спорта, все омеги должны четко знать цикл своих течек. Кроме того, даже не имея сверхчувствительного нюха, Пьер и сам знал, как узнать течную омегу. Отличительными чертами являлись беспокойство, постоянно испытываемый дискомфорт и потребность в физическом контакте, особенно, с альфами. Однако, за Максом он подобного не замечал.       Тогда откуда в комнате Ферстаппена это гнездо?

***

      В первый день зимних тестов Пьер разбивает свою машину. Повреждения нельзя назвать особо сильными, однако это явно не то начало сезона, о котором он мечтал. Команда уверяет его, что все в порядке, и они легко смогут все восстановить, и он далеко не единственный, кто сегодня так отличился. Это помогает и успокаивает, убеждая в том, что его не уволят уже сегодня, однако эта скверная мысль плотно заседает в его голове и мучает до конца дня. И следующего, кстати, тоже.       Второй и третий дни проходят намного лучше и Пьер вновь чувствует себя превосходно. Он уверен — первая его ошибка случилась лишь потому, что он все еще привыкал к машине.       Свой выходной Гасли тоже проводит на базе, подписывая сувенирные вещи, и работая с данными, собранными за последние несколько дней. Свой обеденный перерыв он решает разделить с напарником по команде, считая это время отличной возможностью, чтобы получше узнать друг друга. Хоть их и представили в качестве напарников всего пару недель назад, но до этого Пьеру несколько раз доводилось проводить время в компании Макса, однако им так и не представилось случая нормально поговорить о чем-нибудь.       Он хватает свой телефон и уходит на обед, для начала направляясь в комнату Макса. Гасли знает, что Ферстаппен у себя, потому что слышал какое-то копошение по ту сторону двери буквально несколько минут назад. Француз дважды стучится, прежде чем заглянуть в комнату. — Эй, Макс, как ты смотришь на то…       Его речь прерывает громкое шипение, доносящееся из дальнего угла комнаты. Пьер переводит удивленный взгляд на Макса, который сидит на полу, рядом со своим гнездом — тем самым, которое Гасли видел недавно — его глаза полыхают гневом, а губы искривлены в подобии оскала. Очевидно, что голландец явно не в том настроении, чтобы обедать с напарником. Пьер не знает, что могло послужить причиной такого состояния Макса, однако он точно не готов сейчас выяснять, что ударило ему в голову. — Ладно, забудь, — Гасли торопливо скрывается за дверью, направляясь в кафетерий в одиночестве.

***

      Пьер не перестает думать о том, что могло вызвать у Макса подобную реакцию. Он снова и снова проигрывает этот эпизод у себя в голове, но при этом старается держаться подальше от гаража, чтобы ненароком не пересечься с Ферстаппеном, не зная, как тот может отреагировать.       На следующий день Гасли должен собрать все свои силы и, откинув ненужные мысли подальше, сосредоточиться на своем болиде. Он проезжает неплохие круги, собирая информацию, пытается прочувствовать машину. Все идет отлично, Пьер наматывает круги по автодрому согласно составленному расписанию до тех пор, пока вновь не попадает в аварию. На этот раз она куда более серьезная, нежели была в первый день.       Он не может сделать больше ничего, и это совсем не то окончание последнего тестового дня, на которое они все рассчитывали. Французу остается лишь надеяться на то, что ребята смогут все починить, и Максу удастся завтра отлично проехать свои круги. В аварии Пьер винит только себя, и ему не хочется, чтобы к собственному разочарованию добавился еще и гнев напарника.       Его мысли вновь возвращаются к тому, что произошло накануне. А злое и  разъяренное лицо Макса — это явно не то, что он хотел бы увидеть вновь.

***

      Только после Бахрейна Пьер осмеливается поднимать волнующий его до этого вопрос. Этот день они оба проводят на базе, оказываясь во время обеда за одним столом. Обычно этого не происходит из-за особенностей расписания их работы на симуляторе. Однако сегодня Пьер заканчивает свою сессию до обеденного перерыва, а потому решает перекусить в столовой. Он с легкостью находит Макса среди других людей — Ферстаппен одиноко сидит за дальним столиком, и привычно низко опущенный козырек его кепки частично закрывает его глаза, когда он опускает взгляд в телефон.       Голландец уже тоже закончил свою работу на симуляторе. На лице Пьера появляется легкая улыбка, и он направляется к Максу, пытаясь удержать в руках поднос с обедом. Прошло несколько недель после «гнездового инцидента», и хоть Ферстаппен и не возвращался более к этой теме, Гасли все еще чувствовал себя немного неловко.       Они молча едят, периодически переключая свое внимание на уведомления в своих телефонах или отвечая на сообщения, но больше, конечно, фокусируясь на содержимом собственных тарелок. Это комфортная тишина, между ними нет никакого напряжения — и они просто наслаждаются этим моментом в их обычно беспокойной жизни. — Я могу задать тебе вопрос? — Пьер спрашивает Макса, параллельно сосредоточенно снимая кожуру с банана и откусывая кусочек. — Конечно, — Ферстаппен пожимает плечами, продолжая поглядывать в телефон. — Ты можешь назвать меня тупой бетой, — бормочет он, — Но, эм… тогда, в Барселоне, почему в твоей комнате было гнездо? Я думал, что омеги делают гнезда только в период течки… — Кто тебе об этом сказал? — Макс интересует с легким недоверием в голосе, приподнимая одну бровь, и его взгляд встречается с глазами Пьера, отчего француз чувствует себя еще более глупо. — Никто, просто… просто разве когда-то говорили по-другому? На уроках биологии, бетам рассказывали, что омеге нужно гнездо лишь для защиты, а по телевизору говорят, что их не заботит ничего, кроме тепла и секса. — Кинематограф думает лишь о том, как сделать драму и выставить все так, словно ни омеги, ни альфы не могут контролировать себя, и живут только инстинктами. Омега очаровывает альфу одним взглядом, и тут же готова раздвигать перед ней ноги, — Макс с раздражением выплевывает последнюю фразу. Видно, что его совершенно не устраивает, как все медиа трактуют природу таких, как он сам. Он кусает губу, вглядываясь в лицо Пьера и выглядит так, словно тщательно подбирает слова для объяснения. — Гнездо — это еще один способ почувствовать себя в безопасности — просто теплое и комфортное место, — Ферстаппен снова пожал плечами. — В Барселоне я проехал дерьмовую сессию и мне нужно было побыть одному. Прости, что я так отреагировал, когда ты пришел — я действительно был расстроен. Я позволил своим инстинктам взять над собой верх — они защищают меня, но из-за них я веду себя как последнее дерьмо.       Максу немного неловко говорить об этом, ведь он не привык демонстрировать свою уязвимую сторону. Он всегда держит свою крепкую внешнюю оболочку, не показывая слабость, поэтому Пьер приятно удивлен тем фактом, что может обсуждать это с Максом. — Теперь все встало на свои места. Оно действительно выглядит очень уютным, — говорит Пьер, мягко улыбаясь. Он думает, что Макс может быть особенно милым, когда сидит в своем гнезде из одеял. — На самом деле, оно довольно простое. На треках не всегда есть все необходимое, но я могу соорудить его сам. — Я не знаю, почему думал, что гнездо необходимо только во время течки. Сейчас это звучит максимально глупо. — Ты не можешь знать о том, что никогда не изучал, — говорит Ферстаппен, пожимая плечами. — Не знаю про других омег, однако не я никогда не делал гнездо специально. Я имею ввиду, исключительно во время течки. — Серьезно? Черт, никогда не чувствовал себя более глупо, — Пьер ощущает, что его лицо горит от стыда осознания собственной глупости и неосведомленности. Возможно, ему следовало проводить среди омег чуть больше времени. Конечно, в паддоке в основном были альфы, за которыми пристально следили пилоты-беты. Омег среди них было всего четверо — Макс, Кевин, Ландо и Антонио. Сотрудники команд в большинстве своем были бетами — на должности инженеров и механиков предпочитали брать более спокойных людей, в то время, как среди пилотов было разнообразие. — Знаешь, мне бы не очень хотелось заниматься сексом в гнезде. Его можно легко разрушить. Я предпочел бы провести в нем время после… — Я понимаю это. Конечно, ровно настолько, насколько это может понять бета. Спасибо, что все разъяснил — Гасли мягко улыбнулся. — Без проблем.

***

      Как оказалось, Макс совсем не был против рассказать Пьеру что-нибудь об омегах. Гасли действительно не ожидал, что другой человек сможет так открыто обсуждать эти темы, но Ферстаппен всегда был готов отвечать на вопросы француза. Он небрежно объяснял тому все, про что он спрашивал, как будто Пьер интересовался исключительно погодой, а не вещами, связанными с течками и прочим. — Хэй, я могу задать тебе пару тупых вопросов? — спрашивал Пьер, заваливаясь на диван в комнате Макса. Они должны были принимать участие в съемке короткого ролика для маркетинговой компании, однако там, видимо, все еще возились с настройками и пока не звали пилотов. Макс непринужденно сидел в своем гнезде, подложив за спину подушку, откинувшись на нее спиной и укрыв ноги одеялом.       Гнезда были постоянным элементом комнаты Макса, в независимости от того, насколько сами комнаты были маленькими — на гонках, где к гонщикам Red Bull не были особо гостеприимны, они вообще были крошечными — но гнездо в углу комнаты все равно обязано было быть. Его вид уже не удивлял Пьера, но было до сих пор забавно смотреть, как Макс спокойно сидит в нем. В этом зрелище не было ничего общего с тем, что показывал Голливуд. — Я говорил тебе, что эти вопросы — не тупые, — Макс насмешливо вздыхает. Они уже не раз обсуждали это, и Пьер знает, что не выглядит глупо со своими вопросами, но продолжает их так называть, чтобы сразу дать Максу понять, о чем пойдет разговор. — Ну? — Ферстаппен словно потарапливает француза, который все никак не может сформулировать вопрос. — Ты же принимаешь суперссанты, верно? — Да. — Почему тогда ты просто… почему ты не можешь просто принимать их все время, и не заботиться о течке? Этот период — далеко не самая приятная вещь, ведь так? — Да, ты прав. Я думаю, можно, конечно, сделать так, как ты предлагаешь — есть даже специальные блокираторы, которые могут остановить течку навсегда, но они не очень хорошо влияют на организм. Я имею ввиду, что я знаю — каково сидеть на этих блокираторах, и просто… они уничтожают твои гормоны в хлам, и ты будто становишься другим человеком. А суперссанты просто задерживают течку на пару недель, если она началась в неподходящее время, но этот эффект временный. Потом ты просто начинаешь вести себя, как последняя сучка, постоянно нервничаешь и не можешь концентрироваться ни на чем больше двух секунд. Кроме того, все тело ужасно болит, будто говоря о том, что нужно позволить твоей природе взять верх над лекарствами. — Черт, звучит ужасно, — Пьер скривился, заглядывая Максу в лицо. Все это звучало так, словно Ферстаппен рассказывал все это, опираясь на собственный опыт, и мысль, что его напарнику пришлось пережить такое, причиняла боль. — Останови меня, если это уже становится чем-то слишком личным, но все звучит так, словно ты не понаслышке знаешь об этом. — Да, — Макс вздохнул, откидываясь затылком на стену позади него. Он уставился в потолок, закусив губу и обдумывая свои мысли. Его пальцы вцепились в одело на коленях, потянули ткань выше, пока Ферстаппен пытался усесться комфортнее. Когда он опустил глаза, то встретился с ледяным взглядом Пьера. — Ты ведь знаешь, что мой отец — альфа, — Макс дождался, чтобы Гасли кивнул. — Большинство в роду Ферстаппенов были альфами… до меня. Когда в четырнадцать лет, я рассказал ему, что я омега, ему, естественно, это не понравилось. До моей первой течки я был на блокираторах. Это… это не прошло. Как я уже говорил, эти блокираторы вызывают сбои в работе гормонов и делают тебя эмоционально неустойчивым, но я чувствовал, в основном, апатию ко всему. Даже к картингу. Этого было достаточно, чтобы отец перестал держать меня на таблетках. И слава Богу. Я думаю, его это волновало только потому, что мешало моим занятиям картингом, а совсем не тот факт, что я чувствовал себя, как последнее дерьмо.       Во время своего рассказа Макс свернулся калачиком, так, что теперь одеало закрывало его до самого подбородка. Это очень хорошо демонстрировало, как ужасно он себя на самом деле чувствовал, но если бы Пьер слышал только его голос, он бы подумал, что ему зачитывают список покупок. Макс звучал очень отстраненным от всего этого. — В любом случае, — Ферстаппен продолжил, вырывая Пьера из раздумий. Гасли не думал, что может услышать что-то еще, даже если этого самого «что-то» было еще очень много. Ссора Макса и Йоса муссировалась во всех СМИ. — После этого он перевел меня на суперссанты. Я думаю, они даже немного помогли с выводом остатков блокираторов из организма, — голландец пожал плечами и тут же скривился. — После этого у меня случилась первая течка. Это, блять, было отвратительно. Затем, вторая выпала на тот период, когда я должен был принять участие в гонке в Италии. Отец сказал мне принять суперссанты, чтобы отсрочить течку, если… если, конечно, она вообще у меня случится после всего этого.       Макс снова тяжело вздохнул, поджал губы и нахмурился: — Вторая течка задержалась на два месяца. Первые несколько дней все было нормально, а потом через две недели, все словно стало еще хуже. Постоянные головные боли, ломота во всем теле, жар. Мне повезло, что гоночный сезон завершился, иначе, я уверен, он бы продолжал кормить меня таблетками. — Это ужасно. Он продолжал делать это? — Пьер даже не мог представить, какого это было — Максу ведь было всего четырнадцать, когда он должен был терпеть все это. Мучится с симптомами отмены блокираторов, которые заставляли его чувствовать себя так плохо, а затем пережить ту боль, вызванную долгим приемом суперссантов. — До того момента, как это заметила моя мать, — ответил Макс. — Таблетки сдерживали мою течку на протяжении уже трех недель, когда отцу понадобилось уехать куда-то на несколько дней. Он отвез меня к маме, и она почти сразу поняла, что что-то не так. Я не притронулся к своему ужину, хотя мама приготовила мое любимое блюдо, и весь день был в отвратительном настроении. Она бета, так что не узнала эти симптомы сразу, но все поняла, когда я пришел в ее комнату весь в слезах от того, насколько сильно болело все. Она была в бешенстве, когда узнала. После этого, отец всегда отвозил меня к маме на время течки. Лучшее, что он когда-либо делал.       Пьер хотел было что-то сказать, когда Макс продолжил, и черт возьми, неужели это был еще не конец? — Несколько лет, вплоть до того, как я оказался в Формуле 1, все было хорошо. На тот момент я уже составил график своих течек, так, что мне не приходилось задерживать их больше, чем на неделю. Но когда я пришел в Формулу, отец снова пытался заставить меня откладывать их, говоря, что я больше не смогу бегать к маме каждый раз, когда у меня будет течка. Особенно, учитывая, сколько мы вынуждены путешествовать. Мол, я должен вести себя, как настоящий мужчина. Я поступил, как идиот, снова послушав его, — Макс раздраженно встряхнул головой, до сих пор коря себя, за то, что делал все, что его отец говорил ему когда-то. — В связи с приближающимися течками, когда мы были в Бахрейне и Испании, я не мог нормально работать, не принимая суперссантов. Ты помнишь мою первую аварию в Монако в мой дебютный сезон? — Да. — Тогда был ровно месяц, как я сидел на таблетках. После этой аварии команда узнала, чем я занимался. Я объяснил им, что мой отец сказал мне делать так. Последний раз, когда я видел его. — Это… я не знаю, что сказать, если честно. Ты не заслужил такого отношения к себе, Макс, ты же понимаешь? — Теперь понимаю. Я даже брал пару сеансов у психолога, — он вжал голову в плечи и уткнулся носом в одеяло, вдыхая приятный аромат и пытаясь успокоиться. Он медленно приходил в себя, постепенно опуская плечи, по мере того, как напряжение отступало. Хмурое выражение его лица сменилось легкой, неуверенной улыбкой. — Могу я задать тебе еще один вопрос? — поинтересовался Пьер, от беспокойства закусывая нижнюю губу. Он не был уверен, как Макс отреагирует на это. Это в действительности не был сложный или безумный вопрос, только не после того, что Макс только что рассказал ему, но услышав эту историю, Гасли чувствует, что ответ будет иметь для Ферстаппена большое значение. Француз ждет, пока Макс кивнет, словно давая ему отмашку, и только потом интересуется: — Почему ты отвечаешь на все мои глупые вопросы? Ты мог просто послать меня, сказав, чтобы я искал ответы в Гугле. Если честно, я ожидал именно этого, когда задал тебе первый вопрос тогда, на базе, но ты почему-то так не сделал. — Я познал все это на собственной шкуре, мой отец всегда пытался воспитывать меня как альфу, и пытается иногда до сих пор. Маму я почти не видел, но учитывая, что она бета, у нее тоже не всегда были ответы. Конечно, она старалась мне помочь, когда я был подростком, но я не всегда хотел идти к ней и спрашивать о чем-то. Не хотел говорить с ней о течках и о гормонах, поэтому находил всю информацию сам. До сих пор не могу развидеть те порно-сайты, которые предложил мне Гугл, вместо ответов на мои вопросы, — Макс хихикнул, распахнув глаза в притворном удивлении. — Но лучше уж я сам отвечу на все твои вопросы, нежели ты полезешь в интернет и сделаешь после этого неправильные выводы.       Пьер улыбается, от осознания того, что на самом деле не раздражает Макса. Его сердце начинает биться чуть быстрее, когда Ферстаппен мягко ему улыбается. — Макс, Пьер, у нас все готово, — говорит Вики, заглядывая в комнату и улыбаясь, перед тем, как снова скрывается за дверью. — Идем, — Макс выпутывается из одеяла, при этом тихо ругаясь себе под нос.

***

      Пьер понимает, что возможно начинает испытывать какие-то чувства к Максу, когда в следующий уик-энд застает его за сооружением гнезда. Они прибыли на трек почти одновременно, но Пьеру пришлось ненадолго задержаться со своим PR-менеджером, который хотел еще раз напомнить французу расписание предстоящих интервью. Когда же Гасли зашел в моторхоум Red Bull, чтобы оставить вещи в комнате, то вынуждено прошел мимо комнаты Макса, дверь которой была широко открыта.       Пьер просто зашел поздороваться, когда понял, что делает Макс. Он уже свернул одеяла и полотенца, разложив свертки по полу, а гардероб пустовал, так как Макс извлек все его содержимое. Ферстаппен даже отодвинул диван в другой конец комнаты, чтобы освободить себе больше места. После этого он осторожно опустился на колени, вытаскивая одно одеяло из кучи на полу, а затем поднес его к носу, чтобы понюхать. Довольный запахом, он скатывает одеяло, словно длинное буррито, и укладывает в угол. Он проделывает тоже самое с другими одеялами, формируя нечто, похожее на барьер.       Потом он хватает несколько полотенец темно-синего цвета, обкладывает ими свои одеяла, которые он уже сложил. Будто кусочки пазла, он их складывает и складывает, аккуратно помещая их в нужные места и взбивая их. Для пущего удобства Ферстаппен берет с дивана декоративные подушки, укладывая их внутри гнезда.       Сам процесс создания такого гнезда прекрасен, и он явно завораживает Пьера. Макс словно пребывал в своем собственном мире, пока возился со всеми этими полотенцами и одеялами, до тех пор, пока они не оказались на своем месте. — Выглядит великолепно, — говорит Пьер, пока Макс возится с несколькими последними одеялами, вид которых его не до конца устраивает. — О, Господи, — голландец вскрикивает, хватаясь за сердце. — Ты доведешь меня до сердечного приступа! — Прости, — робко сказал Пьер, возможно, ему нужно было предупредить Макс о своем присутствии чуть раньше, потому как Ферстаппен явно пребывал глубоко в своем мире. — Оно действительно выглядит прекрасно. — Оно еще не закончено, — фыркает Макс, перед тем как взять свой рюкзак. Он забит одеждой до краев, и Макс вытаскивает из него ярко-оранжевые и темно-синие футболки, сваленные вперемешку.       Он хватает одну из оранжевых футболок, укладывая ее к одной из стенок гнезда, аккуратно вправляя ее между другими лоскутами ткани, чтобы гнездо не развалилось. Он делает тоже самое с остальными футболками, оставляя лишь две из них, чтбы убрать их в свой шкаф. И в завершение, он оборачивает красно-бело-синий флаг вокруг только что созданного гнезда. — Вот теперь готово! — Макс говорит это с легкой довольной улыбкой и забирается в гнездо. И Пьеру больше ничего не хочется, кроме как забраться к голландцу под бок. Гасли гонит от себя эту мысль, потому что понимает — Макс прибьет его, если он решит забраться к нему в гнездо. Поэтому француз просто усаживается на диван. Там нет ни декоративных подушек, ни одной из подушек под спину, но на нем все еще возможно сидеть. — Итак, ты готов к домашнему Гран-При? — интересуется Макс, когда Пьер усаживается на диване, бросая сумку со своими вещами на пол. Француз знает, что ему нужно идти распаковывать свои вещи и готовится к грядущим интервью, но вместо этого он сейчас сидит здесь с Максом, мечтая болтать с ним как можно дольше. От осознания этого в животе начинают порхать бабочки. — Да, гонять дома всегда здорово — фанаты поддерживают тебя так, как нигде больше. — Жаль, только трек дерьмовый, — Макс пошутил, и на его лице появилась нахальная ухмылка, а глаза загорелись. — Хэй! — Что? Ты утверждаешь, что Поль-Рикар — хорошая трасса, в то время, когда здесь есть и Маньи-Кур, и Клермон-Ферран?! — Хорошо, хорошо, Поль-Рикар — это не самый лучший трек, но это все равно моя домашняя гонка. Не всем нам повезло иметь Спа в качестве домашнего трека, — фыркнул Пьер. — О, да, Спа-Франкоршарм, хотелось бы сейчас там оказаться, — Ферстаппен вздохнул с притворной тоской. — Да, да, да.

***

      Гонка была дерьмовой для обоих пилотов Red Bull: Макс упустил свое третье место из-за слишком большого задела, созданного Шарлем, а Пьер… что ж, единственное очко, которое заработал Гасли по ходу гонки, досталось ему лишь из-за штрафа Даниэля.       Брифинг после гонки проходил в напряжении, и все взгляды были обращены на француза. Люди в команде всегда либо беззастенчиво пялились, либо попросту игнорировали его присутствие. Пьер понимал, что не достиг дома того результата, на который все надеялись. По сравнению с Максом, не так часто финиширующим ниже пятого места, результат Пьера выглядит просто жалко, его пятое место в Монако до сих пор является лучшим в карьере. Сначала команда дала ему повод для сомнений, сказав, что он все еще просто привыкает к машине. Но сейчас Гасли чувствует, что над его головой висит пресловутый Домоклов меч. Марко уже давно хотел отказаться от него — Пьер далеко не его Золотой Мальчик, сразу выигравший свою первую гонку с Red Bull. Он ведь даже на подиуме ни разу не стоял.       И ведь он должен сейчас ненавидеть Макса, верно? Смотреть на него, как на последнее дерьмо, из-за которого собственная карьера катится в пропасть? Видеть в нем того, кого следует победить, или как минимум, человека, от результата которого стоит финишировать хотя бы не в минуте. Но Гасли все равно не может утихомирить бабочек в своем животе. Он не может помочь ничем, но все равно смотрит, как яркая улыбка появляется на губах Макса, когда тот вновь поднимается на подиум. Не может помочь, когда видит, как боль отражается на лице голландца, когда этот самый подиум ускользает от него. Он не может не чувствовать тепло, разливающееся по венам каждый раз, когда слышит, как Ферстаппен защищает его перед СМИ или перед Хорнером и Марко. И Пьеру не хочется ничего больше, кроме как обнять Макса как можно крепче, и никогда-никогда не отпускать его. Если бы только ему было позволено…

***

      В конце-концов, происходит то, чего Пьер так опасался. Для них с Максом это вроде бы и становится сюрпризом, но в то же время, совсем не удивляет. Единственное, что вызывает у Гасли небольшое удивление — это то, как скоро он услышал эту новость. Кристиан говорит, что замену произведут после летнего перерыва, однако француз до конца так и не может поверить в услышанное.       Целую неделю после того, как новость объявляют для всего мира, Пьер игнорирует свой телефон. Чаще всего на экране высвечивалось имя Макса, из-за чего французу пришлось даже выключить гаджет. Гасли просто не может разговаривать с ним сейчас. Он знает, что ему следует забыть Макса как можно скорее, ведь его маленькая влюбленность на протяжении уже очень долгого времени не дает ему покоя.       Теперь напарником Макса будет Алекс. Альфа-напарником. Тем, кто сможет, наконец, навязать Ферстаппену борьбу… по крайней мере, так говорят. Конечно, Албон проводил довольно сильные гонки в Toro Rosso, но Пьер хочет для начала увидеть его в деле, прежде, чем верить чьим-либо словам. Гасли знает, что машиной Red Bull управлять довольно сложно, а если добавить то психологическое давление, которое ты испытываешь будучи частью большой команды… что ж, это все не так просто, как думают окружающие.       Но отнюдь не сильные выступления Алекса за рулем RB15 беспокоят Пьера. Больше всего его волнует, что Албон будет лучшим напарником для Ферстаппена. Будучи альфой, которая так необходима омеге внутри Макса, они смогут достигнуть идеального баланса. Гасли переживает, что Макс осознает, что Алекс ему необходим. Они найдут с альфой общий язык и станут единым целым.       Пьер боится возвращаться на трек не только потому, что представители всех СМИ будут одолевать его с постоянными расспросами, а из-за того, что вернувшись на трассу, он все равно не вернется в боксы Red Bull. Конечно, он любит Toro Rosso, и возвращение на базу команды было почти равносильно возвращению домой, но Пьера отвращает сама мысль о том, что он больше не принадлежит старшей команде. Гасли одновременно любит и ненавидит тот факт, что они продолжают делить гостевые зоны с Red Bull. Любит, потому что время от времени все еще может мельком взглянуть на Макса, а ненавидит, потому что они больше не живут в соседних комнатах.       Пьеру действительно стоит задушить свои чувства к Ферстаппену прежде, чем сезон возобновится.

***

      Это отвратительно. Люди постоянно бросали на Пьера жалостливые взгляды, а журналисты то и дело норовили сунуть ему под нос микрофоны, будто нарочно посыпая солью его раны.       Гасли знал, что Макс пытался разыскать его, расспрашивал о нем, едва только выдавалась свободная минута во время напряженного этапа домашнего Гран-при. Француз кивал и улыбался каждому, кто говорил: «Макс искал тебя». Убеждал людей, что обязательно найдет своего бывшего товарища по команде. Но конечно он этого не делает.       Вместо этого он сидит в своей комнате, заперев дверь и сделав музыку в наушниках погромче. Пайри, пожалел своего подопечного, и вместо того, чтобы тащить Гасли в кафетерий, принес еду ему в комнату. По ходу гоночного уик-энда Пьер действует словно на автопилоте: свободные практики, квалификация, гонка. «Успокойся и просто делай свою работу,» — говорит он себе. — «Сосредоточься. Не делай глупостей. Покажи всем, на что ты еще способен.»

***

      В Сингапуре Макс, наконец, загнал Гасли в угол. Он попросту захлопнул дверь комнаты Пьера у того перед носом, отрезая французу все пути отступления. Его влажные волосы торчат в разные стороны так, что ему приходится даже снять кепку, чтобы утереть со лба мизерные капельки пота, щеки его покраснели от невыносимой уличной жары, а Пьер даже не может взглянуть ему в глаза, то и дело отводя взгляд, лишь бы избежать зрительного контакта с голландцем. — Ты избегаешь меня, — с невозмутимым видом констатирует Макс, скрещивая руки на груди. В его глазах — темный глянцевый лед, но Пьер довольно быстро понимает, что Ферстаппен не злится — его взгляд просто лишен каких-либо эмоций. — И не смей этого отрицать, — добавляет он, прежде, чем Пьер успевает ответить что-либо. — Это так, прости. — Слушай, я… я понимаю, какого это. Тебе в последнее время пришлось совсем не сладко. Поэтому я не доставал тебя. Знал, что ты не захочешь никого видеть, особенно в предыдущие два уик-энда. Но, пожалуйста, Пьер, хватит. Я не хочу терять тебя. Не хочу терять то, что между нами. Ведь ты же знаешь, что это решение… оно не зависело от меня? — Я знаю, — бормочет Гасли себе под нос, разглядывая носы собственных ботинок. Да, он снова избегает взгляда Макса. Конечно, он знает, что к решению руководства Макс не имел никакого отношения. Хорнер не стал посвящать голландца в какие-то детали, перед тем, как сообщить новость Пьеру. Его отстраненное поведение никак не связано с Ферстаппеном, и Гасли очень не хочется, чтобы Макс каким-либо образом принимал это на свой счет. Француз медленно поднимает взгляд, встречаясь с ярко-голубыми глазами Макса. Он выглядит таким грустным. Грустным, и отчего-то немного виноватым, и это последнее, что хочет видеть Пьер, он хочет, чтобы Макс был счастлив. Чтобы он снова улыбался своей красивой улыбкой, и не винил себя за то, к чему не имеет отношения. — Я знаю, Макс. Пожалуйста, не думай, что я обвиняю тебя в чем-то. Ты просто делал свою работу, а я не смог удержать планку на твоем уровне. Я чувствовал, что смогу однажды дотянуться до тебя, но, увы, не вышло. Просто это Red Bull — мы все знаем, на что идем, подписывая с ними контракт, — Пьер старательно убеждает своего бывшего товарища по команде, — Просто… теперь у тебя есть Алекс, я тебе больше не нужен. — Что?! — У тебя есть Алекс — напарник-альфа. — И что? Что ты имеешь в виду, говоря про напарника альфу? Я здесь для того, чтобы делать свою работу — гоняться — в независимости от того, кто сидит во второй машине — альфа, бета или омега, — Макс хмурится, и на его лице отражается смесь из замешательства и непонятной решимости. — Я не… — Пьер вздыхает, пытаясь найти нужные слова. — Дело не только в этом. Просто, он — альфа — достойный тебя, как омеги. Тот, с кем ты действительно сможешь быть, кто может удовлетворить тебя. Он ведь не просто глупая бета, вроде меня.       Макс еще сильнее хмурится, отрицательно качая головой: — Пьер, ты действительно сейчас не понимаешь…       Теперь Пьер чувствует, что начинает отчаиваться. Неужели, Макс был так слеп? Неужели он не замечал ничего? Эта глупая влюбленность, которая грызла Гасли изнутри, не могла ведь остаться не замеченной Ферстаппеном, верно? — Я… послушай, ты мне нравишься, и нравишься далеко не как друг, хоть я и знаю, что это очень глупо. Глупо потому, что я понимаю, что ты и не посмотришь в мою сторону, когда рядом есть альфа, которая не стала бы задавать эти тупые вопросы, которые задавал я. Которая могла бы удовлетворить твои потребности, удовлетворить твою омегу.       Внезапно Гасли ощущает ладони Макса на своих щеках. У Ферстаппена довольно крепкая хватка, и он не позволяет французу отвернуться, вынуждая Пьера смотреть на него, на его сосредоточенное лицо, не давая возможности Гасли даже отвести взгляд. — Пьер, ты идиот! Не нужен мне ни Алекс, ни другие альфы! Зачем они мне, когда ты — здесь? — Что… — Пьер не успевает сказать больше ни слова, прежде, чем губы Макса касаются его собственных. Кажется, в этот момент в мозгу француза происходит короткое замыкание, отчего он просто замирает на несколько секунд, чувствуя лишь чужие мягкие губы на своих. А потом время вдруг внезапно ускоряет свой ход, и до Гасли, наконец, доходит: Макс целует его! Он действительно его целует!       Почти секунда ему требуется для того, чтобы осознать и тот факт, что он никак не ответил на поцелуй Ферстаппена, а просто стоял, как статуя, кажется, целую вечность, так что не удивительно, что Макс приходит к ошибочным выводам. Отчаянный, тихий звук так и застревает в его горле, когда пухлые губы Макса отстраняется от его, и черт, он сейчас действительно проебался. — Я… прости, — голландец отшатывается от него, убирая руки от чужого лица, и отходит от Пьера на несколько шагов. На этот раз Пьер соображает куда быстрее, поэтому успевает перехватить руку голландца прежде, чем он дотянется до ручки двери и покинет комнату Гасли. Пьер осторожно держит Макса за запястье, не давая тому возможности сбежать. — Стой, — Пьер останавливает его. — Ты не представляешь, как давно я мечтал об этом. — Но… — Ты просто застал меня врасплох, Макси, — попытался оправдаться Гасли, потянув Ферстаппена к себе. Макс колебался буквально мгновения, но затем все-таки сделал шаг навстречу французу, и улыбка постепенно начала проступать на его губах. И это самое прекрасное — видеть такую его улыбку. Но еще прекрасней, знать о его чувствах, о том что чувства Пьера оказались взаимны, что между ними есть нечто большее. — Мы оба идиоты, правда? — Макс смеется, покачивая головой, и делает еще один шаг к Пьеру. — Можно я поцелую тебя еще раз? — Пожалуйста.       Не медля на этот раз, Пьер полностью отдается ощущениям. Он не может не улыбаться в поцелуй, чувствуя легкое головокружение от волнения. Пальцами Макс путается в волосах на затылке Пьера, одновременно удерживая его, чтобы углубить поцелуй. Все мысли моментально выветриваются из головы француза, он не замирает ни на мгновение, позволяя теплу разливаться по венам.       Это так приятно, и они продолжают целоваться до тех пор, пока улыбки на их лицах не становятся слишком широкими, чтобы препятствовать поцелуям. Губы Макса ярко-красные, слегка опухшие от поцелуев, а щеки покрыты пятнами румянца. Он обнимает Пьера за талию, мягко подталкивая его в сторону дивана, пока, наконец, Ферстаппен не падает спиной на маленькую софу, усаживая Гасли к себе на колени. — Боже, я никогда не устану целовать тебя, — бормочет Пьер, осторожно скользя языком по нижней губе Макса, прежде, чем утянуть его в новый поцелуй. Они целуются, словно пара подростков, пальцы Пьера зарываются в волосы голландца. С губ Макса срывается мягкий вздох, когда Гасли тянет его за пряди чуть сильнее, или, наоборот, принимается гладить по спине.       Им обоим кажется, что они спешат, но одновременно имеют в запасе все время мира. Они продолжают целоваться, но ни один из них и не думает двигаться дальше. В один момент Макс начинает ощутимо ерзать, затем все больше и больше, в его движениях чувствуется некое разочарование, и он, наконец, прерывает поцелуй, издав недовольный звук. — Этот проклятый диван — отстой. Идем. — Макс фыркает, довольно бесцеремонно спихивая Пьера, тихо пискнувшего себе под нос, со своих колен. — Ну же! — повторяет Ферстаппен, поднимаясь с дивана и обхватывая пальцами запястье Пьера, тянет его за собой. Гасли неловко спотыкается, когда Макс ведет его за собой к двери. Француз сейчас сбит с толку, но ведь это Макс, а значит ему позволено делать все, что заблагорассудится, особенно сейчас, когда между ними, наконец, не осталось никаких недомолвок.       Макс ведет его через здание хоспиталити, стараясь избегать скопления людей, снующих в разные стороны. Пьер довольно быстро понимает, куда они направляются, и им не нужно много времени, чтобы добраться до противоположного крыла здания, где находятся комнаты отдыха пилотов Red Bull. Мельком Гасли видит темно-синие буквы, складывающиеся в имя: «Алекс», на двери его бывшей комнаты, но прежде, чем он чувствует хоть какие-то эмоции, связанные с этим, Макс затаскивает его в свою комнату и закрывает двери. — Что ты делаешь? — Пьер высвобождает свое запястье из крепких пальцев Макса. Француз озадачен поведением Ферстаппена и недоумевает, зачем же Макс притащил его сюда. Ведь эта комната ничем не отличается от комнаты Пьера, не считая командных цветов.       Макс лишь насмешливо приподнимает бровь, будто уточняя: «Неужели я должен озвучить это?» Пьер оглядывает комнату, силясь понять, что же все-таки творится у голландца в голове. В чем разница? Здесь такой же жутко неудобный диван, как в комнате Пьера, тот же письменный стол и шкаф. А потом его взгляд падает на гнездо в углу комнаты Макса. Гнездо, к виду которого Гасли уже успел привыкнуть за несколько месяцев. Неужели… неужели Макс пустит его в свое гнездо? Но ведь он не мог, не так ли? Он ведь так оберегал его, это было маленькое безопасное пространство, которое омега создавала только для себя. Но когда Пьер, в конце концов, отводит взгляд от гнезда, то встречается с глазами Макса, на лице голландца появляется выражение невероятной нежности. — В самом деле? — удивленно уточняет Пьер. Он до сих пор не может осмыслить тот факт, что Макс собрался пустить его в свое гнездо.       Макс лучезарно улыбается, его глаза радостно блестят, он кивает, сжимая чужую ладонь. — Вперед.       Макс легко устраивается в гнезде, призывно раскрывая руки, зовя Пьера присоединиться к нему. Гасли становится на колени и осторожно забирается в гнездо, удивляясь, какими мягкими кажутся одеяла и подушки вокруг них. Он поворачивается и укладывается рядом с Максом. Он ощущает неудобство, лежа практически на Максе, но это лучшее, что он чувствовал когда-либо, находясь здесь и разделяя с Ферстаппеном его гнездо. Это кажется такой честью, привилегией — быть впущенным в это пространство, которое голландец создавал для собственной безопасности и спокойствия. — Здесь так здорово, — тихо говорит Пьер, словно боясь нарушить мирную тишину вокруг них. — Подожди, — Макс легко отталкивает от себя чужие руки, заставляя Гасли взволноваться, но ровно до тех пор, пока он не понимает, что Макс пытается сделать. Пьер отстраняется, позволяя Максу сесть для того, чтобы откинуться на край гнезда, удобнее зарываясь спиной в плюшевые подушки позади него. Пьер тоже укладывается повыше, позволяя Ферстаппену свернуться у него под рукой и устроить голову на своей груди. Макс прижимается к нему еще ближе, накрывая их обоих еще одним одеялом. Он мягко целует Пьера куда-то в грудь и бормочет: — Вот теперь идеально.