не этой ночью

В доме тихо. Точнее почти бесшумно. Это первое, что замечает Кацуки, когда его глаза приоткрываются и бегают по сторонам, вглядываясь в темноту его спальни, и морщится, когда холодный воздух дует на открытое лицо, шею и плечи. Сейчас зима, он знает это даже сквозь дымку полусна, и обогреватель не включен, это очевидно. Но он садится, вздрагивая, чувствуя, как сквозняк пробегает по его влажным, пропитанным потом волосам, как будто ледяные пальцы, и замирает. Кацуки едва слышит его из-за звона в ушах, но где-то в доме включен телевизор. Он слышит шум только из-за связанного с ним электричества что заглушает любую программу, которая сейчас играет. Дверь в спальню приоткрыта, пропуская слабейший луч лунного света, который пробивался сквозь окна прихожей, изо всех сил стараясь осветить темноту. Этого недостаточно. Он ни черта не видит, кроме этого маленького луча света, и ни черта не слышит, кроме слабого потрескивания электричества. Кацуки снова вздрагивает. Он скатывается с кровати и хватает черную футболку, которую случайно бросил на пол в тот или иной момент, и натягивает ее, пока его ноги устало скользят по ковру. Он все еще не в себе, это очевидно, и он высовывает голову из двери, чтобы посмотреть в холл. Луна вышла, и она высоко в небе, приглушая меньшие точки света. Должно быть уже поздно. Эйджиро уже должен быть дома. Глаза Кацуки задерживаются на луне, испытывая странное чувство жалости, когда она отчаянно пытается проникнуть сквозь тени, сгущающиеся внутри дома, но темнота сегодня кажется странной. Она кажется живой, весь дом кажется живым, но он все равно ничего не слышит. Он едва видит что либо. Но он не включает свет. Кацуки хмурится и бормочет себе под нос, ощупывая стену ладонью, продвигаясь вперед с медлительностью, которая не соответствует тому, насколько неправильным все кажется. Холод, темнота, помехи, ползучее онемение в ступнях и пальцах, слишком сильное, чтобы это был просто холодный воздух. Он списывает это на несколько часов сна в доме без отопления, не обращая внимания на непрекращающийся холод, ползущий по затылку. — Эйджиро? — Он не получает ответа, только настойчивый шум телевизор и едва уловимый звон, постоянно присутствующий в его ушах. Эйджиро не может не быть дома — он никогда не работает по ночам и всегда звонит, если собирается уйти после смены. Дальше по коридору есть еще одна спальня, комната для гостей, которую они используют, когда в гости приходит тупой идиот Деку или идиот Каминари. Кацуки требуется всего секунда, чтобы определить, что помехи исходят изнутри, за полуоткрытой дверью, за следом искусственного света, который льется из тупого телевизора. Свет телевизора — плохая имитация того, что сияет с неба, но он пронзает тени так, как не может луна. По крайней мере, не сегодня. И в этом ложном сиянии Кацуки может разглядеть едва заметные кончики острых красных волос,которые окутаны тьмой. Это волосы Эйджиро, не спутаешь нисчем. Но почему он в гостевой комнате? Все его вещи находятся в их общей спальне, той самой, которую только что покинул Кацуки. Комната, из-за которой он продрог до костей еще до того, как он успел открыть глаза. Нахмурившись, Кацуки подавляет чувство, что что-то не так, и продвигается вперед, полностью открывая дверь ребром кулака. — Эй? Почему ты стоишь здесь? Почему включен телевизор? Эйджиро не отвечает, он не двигается. Он стоит спиной к Кацуки, и в слабом свете Кацуки может разглядеть что-то похожее на геройский костюм Эйджиро, все еще плотно прилегающий к его телу. На нем все еще весь костюм, что само по себе странно; Эйджиро всегда стаскивает ботинки и эти чертовы шестеренки, как только входит в дверь. Теперь, когда он в комнате, Кацуки, наконец, может сказать, что показывают по телевизору — «Завтрак у Тиффани», старый фильм 60-х, фанатом которого почему-то был Эйджиро. Его любимая часть - это сцена, в которой главный герой сидит на пожарной лестнице и поет романтическую балладу. Это песня, которую Кацуки уже слышал раньше, слишком много раз, настолько, что текст уже крутится у него в голове, когда Одри Хепберн поет ее сквозь шум помех. Но Эйджиро не двигается. Кацуки колеблется, подползая вперед и нежно протягивая руку. — Эйджиро...? С тобой все в порядке...? И в тот момент, когда он касается плеча Эйджиро, голова Эйджиро поворачивается неровным, совершенно нечеловеческим образом. И Кацуки кричит. Он кричит так, как никогда раньше не кричал. Глаза Эйджиро исчезли. Черные пустые глазницы, из которых текут кровавые слезы, слабо отражают свет телевизора, жуткая имитация слез. Его зубы исчезли. Его десна исчезли. Его губы изгибаются вверх в том, что можно описать только как инопланетная попытка улыбнуться, открывая пустоту тьмы, которая намного глубже, намного холоднее, намного ужаснее любой реальной тени. Ноги Кацуки несут его быстрее, чем он когда-либо мог себе представить. Его сердце никогда раньше не билось так быстро, ни когда слизистый монстр схватил его, ни на Камино, ни во время войны с Лигой Злодеев. Он так много раз смотрел смерти в лицо на протяжении всей своей жизни, но это нечто совершенно другое. Это не смерть, с которой он сталкивается. Это то, чего он не может понять, и от этого становится только хуже. Разум Кацуки движется даже быстрее, чем его сердце, даже быстрее, чем его ноги, даже быстрее, чем его руки, которые захлопывают дверь комнаты для гостей и дверь его спальни. Его мысли мчатся слишком быстро, он не может связно связать их воедино. Это паника, и ужас, и страх, и замешательство, и ничто из этого не имеет смысла, он хочет вырвать дверь и снова посмотреть, чтобы убедиться, что он видел то, что, как ему казалось, он видел, но он не знает, что находится по ту сторону этой двери. Он не хочет знать. Его пальцы, онемевшие от холода и страха, сжимают мобильник и нажимают на контакт Деку, а звон в ушах нарастает. Он не слышит шагов, но это существо снаружи вообще ходит? Сколько времени у него есть, прежде чем оно выломает его дверь? Деку милосердно берет трубку, и Кацуки говорит паническим шепотом, его голос дрожит, дыхание становится частым и болезненным. — Д-Деку, что-то с-случилось с Эйджиро, я н-не, я не могу, я... На другом конце вздох. Вздох усталости и раздражения, вздох, который вырывает Кацуки из его ужаса всего на секунду. — Каччан... Я знаю. Мы все знаем. Мы все знаем, что что-то случилось с Эйджиро. Шаги. Он может слышать их сейчас, оно идет по коридору с потусторонней мягкостью. Ему приходится напрягаться, чтобы их услышать, и они почти заглушаются на фоне фильма в коридоре. — Ч-что ты имеешь в виду, ты знаешь, — шипит Кацуки в трубку, держа ее как единственный спасательный круг, и это так, потому что это существо идет по коридору, он это слышит, оно приближается к его двери, и Кацуки чувствует как слезы жгут его глаза, потому что он не знает, что сейчас произойдет, и- — Каччан. Эйджиро умер в прошлом году. Он замирает. Все вокруг замирает. Кацуки больше не слышит собственного дыхания. Он не слышит ни телевизора, ни шагов, ни голоса Деку. Он не слышит, как ломается дверь, которую он знал что сломают. Он слышит только звон в ушах и слабое биение сердца в голове, и какая-то часть его знает, что Деку все еще говорит. Но он его почти не слышит. Он звучит так далеко, как будто тот говорит через огромное расстояние. — Эйджиро умер год назад, — кричит Деку через пропасть, словно зная, что его не слышат. — Это происходит каждую ночь, Каччан! Ты должен перестать звонить мне! Там снова песня. Песня из фильма, который так нравится Эйджиро. Как она называется? Кацуки не может вспомнить. — Не открывай дверь. Что бы ты ни делал, не открывай эту дверь, — продолжает Деку, но Кацуки больше его не слышит. Все, что он слышит, это песня, и звон, и звук двери его спальни, когда ручка начинает дребезжать. «Лунная река... шириной более мили...» Было так мило со стороны Деку позвонить. Кацуки такого не ожидал. Ему не часто звонят. Обычно люди его боятся. Это так странно. «Когда-нибудь... я пересечу тебя стильно...» Кацуки тоже должен чаще звонить Деку. И другим, этот электрический мальчик и девушка с гравитацией. Он скучает по их голосам. Как их зовут? Он больше не может вспомнить. «Мы после того же конца радуги... ждем за поворотом...» Почему в доме так холодно? И почему не горит свет? Холод пробирает до костей Кацуки, но он этого не чувствует. Уже нет. На самом деле... он чувствует... тепло. Так тепло, теплее, чем когда-либо прежде. «Лунная... река... » Дверная ручка поворачивается, и Кацуки смотрит с яркой улыбкой, хотя и не чувствует своего лица. Почему на его щеках слезы? «...и я.» О, Эйджиро дома.