No Limits

— Форд, надо поговорить. «Не надо», думает Стэнфорд. Он знает, о чём пойдёт речь. Он отлично знает и до последнего надеялся, что этот разговор не состоится. — Вот так серьёзно? Такое начало к приятной беседе не располагает, знаешь ли. Глупо надеяться, что напускная ирония собьёт Фиддлфорда с толку. Они провели вместе достаточно времени, чтобы научиться считывать, когда кто-то из них недоговаривает. Или откровенно врёт. — Система нестабильна, и ты более чем в курсе. Совершенно необязательно проводить испытания именно завтра. К чему вообще такая срочность? Мы могли бы подождать, и… — Подождать чего, второго пришествия? Может, лично ты никуда не торопишься, а я жду этого дня с тех пор, как мы начали работу. Мы сверяли расчёты два часа назад, ты подтвердил, что всё готово к тестовому запуску. Что-то изменилось? — Теоретически готово. — Значит, и практически тоже. Наверно. Узнаем точно, когда запустим. А если не запустим, то не узнаем никогда! Почему вообще я должен объяснять тебе настолько очевидные вещи? Это звучит более нервно, чем хотелось бы, наверняка выдавая всю неуверенность, которой Форд уже давно не позволял подниматься с глубин души. До сегодняшнего вечера ему казалось, что он успешно справлялся с опасениями и почти заглушил голос совести, настойчиво твердивший ему об обмане. Непрекращающемся обмане, который начался с того самого звонка Фиддлфорду в Пало-Альто. «Он просто не понял бы», — повторял себе Форд, как мантру. Тогда он не учёл все варианты развития событий. Если бы он заранее подумал, какими могут быть дополнительные эффекты от долгой совместной работы с тем, кто ещё в их университетские годы как-то слишком уж цеплял его внимание, то рассказал бы всё с самого начала. А теперь уже поздно что-то говорить. — Не хочу показаться трусом, — в тоне Фиддлфорда отчётливо слышится раздражение, — но… если честно, я бы вообще не стал включать машину. — И ты говоришь об этом за день до испытаний?! — Нравится тебе это или нет, Форд, но не все двери должны быть открыты. Не все. Так уж устроен этот мир. Понимаешь, о чём я? Форд прекрасно понимает. Понимает, что расставленная по всему кабинету дешёвая оккультная атрибутика, купленная на ближайшей барахолке, десяток настенных ковров в виде треугольника с одним глазом и медитации на фоне такого странного интерьера уже давно вызывают у Фиддлфорда ряд вопросов. Которые он ни разу не задавал вслух. Так сильно доверял? Так сильно любил?.. Уже неважно. Портал достроен и должен быть испытан. Завтра. «Сделка есть сделка». — Всё будет нормально, слышишь? — Форд кладёт руку на ладонь Фиддлфорда и говорит самую банальную вещь, которую только можно сказать в таких случаях. Банальную — но гарантированно срабатывающую. После любой внештатной ситуации, без которых просто не могла обойтись их работа, эти слова убеждали его напарника не падать духом. Сейчас Форд не уверен, кого из них двоих он пытается убедить. Взгляд Фиддлфорда сквозит открытым неверием. Впервые со дня его приезда. — Если опубликуешь теоретическую часть, то уже получишь славу первооткрывателя, впишешь себя в историю и всё в таком духе. Неужели тебе и вправду этого мало? Это похоже на последний аргумент, разумный, логичный, но абсолютно недейственный. Не ради славы, титулов и денег Стэнфорд Пайнс затеял этот проект. А только ради того, чтобы открыть дверь, которую никто не открывал до него. Он злится на себя, на Фиддлфорда, на всю ситуацию, но пути назад уже нет, ведь всё же будет нормально, нужно только развеять его сомнения… — Всё будет хорошо, Фиддс, — ласковее, интимнее, добавляя в голос чувственные обертоны. Форд умеет это делать, и это никогда не было чем-то наигранным: ни уговоры, ни прикосновения, ни всё, что обычно следовало после, — я обещаю. — Ты не можешь ничего обещ… — договорить не получается, потому что Форд обнимает чересчур внезапно и порывисто, проводит руками по спине и целует в шею, так, что дыхание вмиг сбивается и слова вылетают из головы. Они делают несколько шагов по кабинету, не расцепляя объятий, и Фиддлфорд ещё пытается сделать вид, что сейчас не самый подходящий момент, но оба знают: шанс вот так запросто отойти друг от друга равен нулю. Все эти полгода, что они прожили вместе, любой мало-мальски серьёзный разговор неизменно завершался по одному сценарию. Иногда они даже не успевали подняться из подвала в дом и любили друг друга прямо там, на полу, на импровизированном пледе в виде любимого бежевого пальто Форда, освещённые холодным мерцанием приборных панелей. Это было нужно им обоим, это всегда помогало прийти в себя после долгих часов сидения над чертежами или очередного аварийного выхода из строя всей электроники в лаборатории. И это всегда было лучшим тумблером для переключения настроения Фиддлфорда. Расстояние между кабинетом и спальней кажется Форду непростительно длинным, настолько, что просто невозможно не задержаться на середине пути, чтобы прижать Фиддлфорда за запястья к стене, встречая затуманенный, расфокусированный взгляд из-под круглых очков, раздвинуть коленом его бёдра и резко, быстро провести языком от ключицы до мочки уха… Фиддлфорд срывается на стон ещё раньше, чем обычно. Его зашкаливающая эмоциональность в такие моменты — как компенсация за всю сдержанность и интроверсивность в обычной жизни, и каждый раз, когда Форд видит, слышит, чувствует эту готовность на всё, и сразу, и-побыстрее-пожалуйста, его самообладание летит к чертям. Он подхватывает Фиддлфорда за талию, увлекая за собой. Комната так некстати оказывается закрытой, приходится тратить лишние секунды, чтобы не глядя повернуть дверную ручку. Они врезаются в какую-то тумбочку, прежде чем упасть на незастеленный диван, и почему-то уже ставшее настолько привычным мгновение полёта отзывается в сознании Форда намного сильнее прежних. Следующие минуты он ловит себя на мысли, что тот проклятый модельер, который придумал рубашки с пуговицами, непременно должен гореть в аду. Впрочем, было бы гораздо проще, если бы для начала Фиддлфорд не мешал, но куда там — он слишком спешит, никогда не в силах хоть немного притормозить, а их иррациональная связь неизбежно работает в обе стороны, и Форд просто не может не поддаться этой спешке. Когда вся их одежда наконец-то летит на пол, он эффектным жестом снимает очки и вместо того, чтобы просто убрать их куда-нибудь, запускает прямиком на середину комнаты. И мысленно ругает себя: «Когда-нибудь же разобьёшь, позёр…» А больше ни о чём подумать не получается, потому что Фиддлфорд притискивает его к себе и тихо выдыхает: — Ну, давай уже… — Куда-то опаздываешь? — Форд ещё находит в себе силы пошутить, а потом целует, долго, глубоко, наслаждаясь вибрациями стонов Фиддлфорда и его попытками сделать контакт более близким. Приходится отпустить его руки и придержать сильным нажатием на бёдра, чтобы не потерять контроль раньше времени, чтобы сегодня их путь за грань восприятия реальности длился дольше, чем все предыдущие… И в который раз Форд переоценивает запас собственного терпения. Разорвав поцелуй, он медленно, с нажимом проводит ладонями по бокам Фиддлфорда, заставляя его отрывисто застонать на выдохе, слегка проталкивает пальцы в его приоткрытый рот, не встречая сопротивления, и хрипло шепчет на ухо: — Ты знаешь, что делать. Фиддлфорд точно знает. Он размашисто облизывает пальцы Форда, перехватывает языком каждый из шести, и Форд резко зажмуривает глаза, захваченный новой яркой волной ощущений, но тут же открывает их, потому что смотреть — ещё круче. Он уверен на миллион процентов, что ни в одном из существующих миров нет, не было и не будет картины прекрасней, чем эта. Когда он опускает руку вниз, проведя влажной ладонью между ягодиц Фиддлфорда, тот непроизвольно разводит бёдра и вскидывается навстречу. — Не-а, — едва заметно улыбается Форд, — не-не-не. Давай ещё. Фиддлфорд пытается протестовать, призывно подаваясь вперёд, но все эти протесты заранее известны Форду, он давно понял, что секс — наверное, единственное в жизни занятие, в котором Фиддс сначала делает и только потом думает, и если сходу соглашаться на все его предложения, то он сам же потом будет не рад. Уже проходили. Поэтому — «не-а», поэтому — снова пальцы на язык, снова придержать, вжимаясь сильно и безапелляционно… Соприкосновение двух тел становится запредельно тесным, и Форд понимает, что ждать он больше не в состоянии. Они привыкли друг к другу на всех уровнях, и сейчас Форд почти счастлив тому, что не придётся тратить много времени на долгую подстройку. Лишь пару минут — подхватить Фиддлфорда под поясницу, мокрыми пальцами другой руки — сразу внутрь, отвлекая смазанными ласками губ и языка вокруг сосков, и дождаться, пока его шумные вздохи сменятся короткими постанываниями в ритм, на одной ноте. Теперь можно. Форд приподнимается и входит одним плавным, точным движением, на миг теряясь в вихре чувств. Он видит периферийным зрением, как Фиддлфорд вцепляется рукой в мятую простынь, слышит его шипение вперемешку со всхлипом и не может понять, слишком ли он поторопился или нет, но это уже не имеет никакого значения, потому что Фиддлфорд позволяет всё. Ему наверняка сложно, но он не отстраняется, он точно хочет идти дальше — и как тут вообще можно отказать. Они целуются смазанно, жадно, разделяя один на двоих поток эмоций; Форд задаёт размеренный ритм, пока ещё не давая себе разогнаться, и ловит каждый ответ Фиддлфорда — бешено стучащее сердце, рваное дыхание, пальцы, хаотично сжимающие бёдра, и — первое инстинктивное движение навстречу. И ещё одно, более смелое, и… Подхватив Фиддлфорда под ноги, Форд приподнимает его практически на весу, толкается глубоко, сильно. Останавливается. Впивается ногтями в его колени, стонет сквозь закушенную губу, но держится. Фиддлфорд явно не желает скатываться до просьб вслух, он пытается невербально перехватить инициативу, но в такой позе это не так-то просто, и ему остаётся только выгибаться сильнее и надеяться, что Форд не станет медлить слишком долго. Не получается даже нормально стонать, и когда Форд делает новый резкий толчок, голос Фиддлфорда съезжает почти на писк, и он зажимает кулаком рот, смущённый своей реакцией. Форд отводит его руку, переплетя их пальцы. — Нет. Хочу слышать тебя. И сразу наваливается всем телом, закидывает ноги Фиддлфорда себе на плечи, и больше не теряет времени, прибавляет темп, и слышит, и слушает, как Фиддлфорд почти срывается на крик в такт каждому движению. Его глаза сияют под бликующими стёклами (чёрт побери, он вообще когда-нибудь снимает очки?), щёки раскраснелись, губы искусаны; Форд хотел бы бесконечно наслаждаться этим зрелищем и тонуть в коктейле ощущений, но выдержка всё сильнее изменяет ему, ритм сбивается, и чтобы хоть немного сконцентрироваться и не прийти к финишу раньше Фиддлфорда, он начинает мысленно перечислять по порядку Бегенианские звёзды. Всегда так делает. Никогда в этом не признавался. «Алькаид. Регул». Держать ритм. — Форд… мм! я… «Процион. Сириус». — Что бы ты ни сказал, я тоже. «Капелла», можно и ускориться, «Альдебаран - ну же, Фиддс, - Плея…» На «Плеядах» Фиддлфорд стискивает его плечи, вскрикивает, бьётся затылком о подушку, подставив шею под несдержанный укус-поцелуй, и — всё, дальше уже можно не считать, не отвлекаться, просто разрешить себе лететь на автопилоте к своей личной сингулярности. Полёт так стремителен и так бесконечен. — Форд, ну задушишь же… — голос Фиддлфорда доносится сквозь медленно уходящую пелену эйфории. Форд не знает, сколько уже лежит вот так, сверху, не расцепив хватки. Приходится собрать последние силы, чтобы приподняться и лечь по-нормальному. Он рассеянно гладит Фиддлфорда по щеке, аккуратно поправляет прядь его слипшихся волос и смотрит в глаза — долго, внимательно, будто пытаясь прочесть его мысли. А потом улыбается и спрашивает: — Больше не надумываешь там себе ничего? — С тобой не позадумываешься. Если ты не заметил, я вообще-то пытался обсудить серьёзные вещи, а ты опять раскрутил меня на переспать. Чтоб тебя, Форд! Это плохой способ уходить от разговора. — А ты изобрёл получше? — Наверно, нет, — Фиддлфорд прикрывает глаза и коротко хихикает, — каждый раз, когда я спрашиваю себя, зачем я во всё это ввязался, ты даёшь мне очень уж исчерпывающий ответ. — Тогда задавайся этим вопросом почаще. Люблю отвечать. Они молчат несколько минут, слушая, как за окном шумит январская метель. Форд понимает, что ещё немного — и он точно заснёт, поэтому решительно встаёт с дивана, надевает брюки и произносит сакральное: — Так. Надо кофе. — Эй, — возмущается Фиддлфорд, — сколько чашек ты уже выпил сегодня? Из-за тебя кофе в Гравити Фолз скоро подорожает вдвое! — Ничего страшного, мы всё равно скоро разбогатеем. — А кто всегда говорил, что деньги его не интересуют, а? — А я от своих слов и не отказываюсь. Исключительно знания. Но, кстати, новая машина тоже бы не помешала. И гараж, чтобы не получилось как с прошлой. — Ну вот, — изображает разочарование Фиддлфорд, — ещё ничего не запустил, а на уме уже машины, гаражи… А дальше что — премии, фото на всех обложках, толпы поклонниц? — Они-то нам зачем? — Как это «зачем»? Чтобы я тебя от них отбивал. — Да что ты говоришь, — саркастично ухмыляется Форд, — как будто я не знаю, что это мне придётся отбиваться за нас обоих, потому что ты чересчур вежливый! Под весёлый смех Фиддлфорда вслед он выходит из комнаты и направляется на кухню. Заваривая кофе, Форд с улыбкой думает о будущем, о бесчисленных тайнах Вселенной, к которым он вот-вот прикоснётся, и о том, как круто изменится к лучшему его с Фиддлфордом жизнь, когда их работа завоюет мировое признание. Всё получится. Не о чем волноваться.