Спасите, служба спасения

У Чуи трясутся руки. Зажигалка выпадает, не слушается, тонкий, дрожащий огонек появляется с четвертой попытки. Чуя смотрит, как тлеет сигарета, и пытается успокоиться. Дым, горький, неприятный, оседает внутри, в горле, в легких. Вырывается наружу и исчезает тут же, спасибо холодному осеннему ветру. Даже в перчатках мерзнут пальцы. Чуя прячет одну руку в карман. Вторая остается снаружи. Гадко. В кармане тут же некстати нащупывается гладкий холодный экран мобильника. Чуя сжимает его ладонью, но не достает. Мобильник не помощник, если некому звонить — так бывает. Сигарета кончается слишком быстро. Чуя не успевает заметить, как дым становится еще противнее, как только дотлевает до фильтра. Он, не потрудившись даже потушить, кидает окурок на асфальт. Тот приземляется совсем рядом с ободранным кожаным ботинком. Ботинки у Чуи долго не живут — издержки профессии. Он зажигает вторую. Крутит колесико зажигалки раз, второй — ничего. Только сраные искры, очередное издевательство. Зажигалка летит вниз. Падает рядом с окурком, негромко ударившись пластиковым корпусом о крошечный камень. Чуе хочется плакать. Нельзя — он же мужчина. Не то чтобы он думал, что Дазай останется рядом надолго. Но о том, что уйдет так быстро, не думал тоже. У них ничего не могло быть гладко — и не было. Но плохо, наверное, не было тоже. По крайней мере не настолько, чтобы расставаться вот так. Наверное. Чуе не хочется искать собственную вину в том, что случилось. Скорее всего ее и нет — это он тоже хорошо понимает. Просто когда связываешься с кем-то вроде Дазая, нужно быть готовым к тому, что в итоге останешься один. Чуя готов не был. И поплатился за это сейчас, в каком-то драном переулке, дрожащими пальцами, упавшей зажигалкой и очень сильной болью. О том, что может быть настолько больно, он тоже никогда не задумывался. Дазай никогда не значил для него чересчур много — так казалось — просто человек, которого он любил. И который, как казалось, любит в ответ. Видимо, нет. Чуя в каком-то больном отчаянии ударяет пяткой по зажигалке. Хруст пластика не приносит ему ничего — ни хорошего, ни плохого. Ему просто все равно. Он опускает взгляд вниз, на плод своего мимолетного яростного труда. На асфальте кислотно-зеленым пятном валяются раздробленные пластмассовые кусочки, вперемешку с проволокой, колесиком и еще чем-то, что сверху не разглядеть. Чуя устало улыбается. Новый уровень ненормальности — сравнивать себя с зажигалкой, но сейчас, кажется, лучше аллегории не придумать. Курить все еще хочется. На самом деле хочется надраться, но Чуе страшно, что, стоит ему перепить — рука сама наберет знакомый номер. В сотый раз. И будет только больнее. Поэтому он ограничивается сигаретами. Вторая, запасная зажигалка, спрятанная в крошечном кармашке на жилете, находится даже быстрее, чем предполагалось. Она без колесика, с кнопкой, и потому проблем не возникает. Чуя затягивается. Сигареты другие, не те, что он курит обычно. Только потому, что те сигареты Дазай курит тоже, а Чуя не хочет о нем думать. Это глупо, конечно, Дазай все равно не выходит из головы, и другие сигареты нисколько не помогают, но Чуе кажется, что так все же лучше. Желание снова позвонить становится каким-то сдавливающе невыносимым. Чуя сильнее стискивает мобильник, стараясь перебороть себя. Знает, что звонить нет смысла — Дазай не возьмет. И все равно хочется. Хочется, чтобы все это было не на самом деле. Чтобы Чуя моргнул, зажмурился на мгновение и сквозь сон ощутил знакомые прикосновения. Губы, вечно сухие, колючие, и холодные, почти ледяные пальцы. Чтобы Дазай был рядом. Снова. Желание странное, какое-то детское. Чуя уже давно вырос. У взрослых нет права надеяться, зная, что ничего хорошего все равно не получится — но справиться с собой не получается. Старание приносит только новые отголоски боли поверх старых. Чуя щелкает ногтем по фильтру, сгоняя пепел. Он промерз до костей, и почти не слушаются вконец окоченевшие руки, но с места сдвигаться не хочется. Двинуться с места сейчас означает поражение. Окончательное, бесповоротное смирение с одиночеством. И потому Чуя остается. Он хочет, чтобы Дазай вернулся. Чтобы улыбнулся, заявив, что все это — очередная плохо удавшаяся шутка. И поцеловал своими острыми больными губами. И эта сигарета дотлевает тоже. Чуя кидает второй окурок чуть дальше, чем первый, и в этом нет никакого смысла. Он облокачивается спиной на ледяную кирпичную стену, успокаиваясь окончательно. Плакать больше не хочется. Хочется кричать. Громко, насколько возможно. Чтобы в домах напротив повылетали к чертям дорогие панорамные стекла, чтобы в магазине бытовой техники упала с полки уцененная почти вдвое кофемолка. Чтобы Дазай услышал. Вечереет. Темнеет и холодает еще сильнее. Чуя мерзнет, курит, но так и не трогается с места.