Дикий

После того, как Союз отошел от дел, жизнь его потеряла смысл. Не хотелось ничего абсолютно — ни выслушивать пустые жалобы России, ни собирать в одну кучу собственные бывшие республики, разбежавшиеся кто в ЕС, а кто в НАТО, хотя вот последнее было опасно — США уже имел прямой доступ к русским границам, а непутевого, но любимого сына Союз старался беречь от глупостей, по мере собственных сил. Не хотелось даже пропихивать в правительство под носом лентяя России коммунистическую партию, чтобы восстановить прежний порядок дел. Россия вряд ли был бы против — все-таки, часть его до сих пор скучала по тем временам, когда у всех все было общим, и заботился обо всем только его «батя», а не он сам. Союзу стало настолько скучно, что он даже ездил навещать отца в Питер. Тот не изменился ни на грош. Все такой же холеный, экскурсии водит по Эрмитажу. Разве что морщин стало чуть больше, но РИ и это не портило. Наоборот, придавало ему вид еще более загадочный и статный. Через пару дней компания поскучневшего и переставшего ссориться с Союзом Империи (что, в принципе, одно и то же) ему надоела, и он уехал обратно в Москву. Дни тянулись за днями, и в конце концов превратились в однообразную киноленту тоскливой, сводящей с ума серости. Союз больше не чувствовал ничего, и пустота в душе убивала. Он не испытывал никаких эмоций, и это его ужасно мучило. Он превращался в тоскливость, старел, будто даже мхом покрывался. Осень укрывала его своими невзрачными крыльями, ее золотая одежда сменялась на выцветшую, а Союз терял себя все больше. Москва шумела, каждой ночью по ней будто вдаряло светодиодной радужной лампой, и звуки города не становились тише нисколько. Союз чувствовал, что он здесь совсем не на своем месте, но держался за Россию. Они жили, самое смешное, в соседних квартирах. — Гниешь, — сказал ему однажды Россия, когда они курили на открытом балконе. Надо было бы давно его застеклить, но Союзу лень, а России и подавно, — Ты совсем внутри разлагаешься, бать. Союз только плечами пожал. Его сын всегда был безумно проницательным. Настолько, что даже ему самому иногда бывало жутко, но со временем ко всему привыкаешь. И Союз привык. — А то я не знаю, — прохрипел он в ответ, вперив хищно-желтые, побитые красными прожилками глаза в блевотно-светодиодную темень ночной Москвы. В руке тлела сигарета с каким-то невнятным мерзостным вкусом, кажется, вишневым. Это, конечно, Россиюшкины, Союз такую мерзость раньше ни за что бы в рот не взял, но теперь как-то даже и все равно. — Вали отсюда, — посоветовал Россия серьезно, затягиваясь почти до самого конца и выпуская в темноту дымное колечко, — Этот город теперь совсем тебе чужой. — Прогоняешь? — пытается отшутиться Союз. Несмотря ни на что, уходить не хотелось. Россия был последним из его сыновей, кто вообще с ним общался, как ни печально было это признавать. Даже Беларусь захлопнул бы перед ним двери, если б Союз вдруг решил приехать к нему в Минск. И от того ему было еще хуже. — Нет, — Россия мотнул головой, тряхнув белыми волосами, и отщелбанил бычок с балкона, — Могу даже с тобой поехать. Только ты задыхаешься здесь. Тебе на волю надо. Союз ничего не ответил. Россия часто говорил какими-то странными, на первый взгляд нелепейшими фразами, но смысл складывался предельно ясно. Союз именно так себя и ощущал — хотелось на волю. Еще, немного — нормальных крепких сигарет. И новый смысл жизни, пожалуйста. Спустя неделю он собрал вещи и уехал. Взял первый попавшийся билет, сел на самолет. А Аэрофлот все тот же. Вежливые стюардессы со скрипящими зубами, длинные очереди, гигантский ценник за перевес багажа (который Союзу, впрочем, совсем не грозит), толкучка на входе и выходе в самолет. Но теперь Союз мог себе позволить летать в бизнес-классе. И каково же было его удивление, когда он увидел за соседним креслом знакомую черноволосую макушку. Германия был, как всегда, серьезен. Чем-то он был похож на Рейха — те же черные прямые волосы, которые немец сейчас собрал в хвост, прямая осанка, будто палку проглотил. Породистый, подумал Союз, усмехнувшись. Такое ничем не выбьешь. Германия хмурился, вперившись глазами в телефон. Этими глазами он на своего отца и не был похож — они у него пронзительно-голубые, в отличии от… — Die UdSSR?! — Германия подпрыгнул на месте, когда наконец заметил чужой внимательный взгляд. На его лице легко можно было прочитать шок. Союз сморщился. Этим Германия тоже пошел не в папашу — тот всегда держал лицо. — Привет, Германия, — кивнул СССР не то чтобы приветливо, но вежливо. К бывшему воспитаннику он не испытывал никаких негативных чувств. Что бы кто ни говорил, Германия — совсем не Рейх. И хотя зубы у него были практически такие же острые — народ-то не изменился, менталитет дело коренное — Германия боялся свои зубки использовать, прятал их, и даже стыдился немного. Союзу такое отношение решительно не нравилось, пусть он и понимал его причины. — Здравствуйте, — немец поуспокоился, но выглядел все еще нервно. Он перешел на русский, и Союзу такое проявление уважения было весьма приятно, — Вы летите в Берлин? Посадка на самолет продолжалась, и через бизнес-класс, находившийся в носу самолета, то и дело проходили люди. Шум заглушал чужой голос, и Союзу приходилось напрягать слух. Немец говорил с приятным уху немецким акцентом, и Союз не сразу понял смысл вопроса. — А? Да, — он только сейчас вспомнил, что толком и не посмотрел, куда он направляется. Совпало так совпало! — Как турист, просто захотелось вдруг… Развеяться, — неловко закончил он. Даже для него самого прозвучало наигранно, не то что для прищурившегося Германии. — Если это по поводу Vater, то я вас разочарую, вы его не найдете, — неожиданно резко отчеканил Германия, смерив Союза строгим взглядом. Он преобразился на глазах, Союз аж залюбовался. Все-таки, умеет показывать зубы, когда хочет, хоть что-то от Третьего перенял. — Извини, если я чем-то обидел тебя, — спокойно ответил Союз, пристегиваясь и проверяя ремень на прочность. Старая привычка, — Но я правда еду просто так. Не хочу видеть никого из старых знакомых, особенно Рейха. Германия сдулся. Поправил прямоугольные очки, закусил губу, помялся немного. Теперь Союз не мог взглянуть на него без жалости. От Рейха в нем остался едва ли процент. Такой Германия Союзу нравился пропорционально меньше, пусть и был, как считал тот же Америка, меньше опасен. Кажется, вся душевность особенность Германии терялась, он лишнее слово боялся сказать в сторону «победителей». — Простите, Союз, — Германия прокашлялся, собрал себя в кучу и принял невнятно-безучастный вид. Союз его даже за это зауважал, — Просто некие лица, — Германия выделил голосом, в котором явно сочился сарказм, — Совсем недавно, вот буквально неделю назад, решили вдруг навесить Vater. Меня, по совершенно случайному стечению обстоятельств, в собственной стране не оказалось — мое правительство взяло меня в Москву, налаживать контакты с Россией в целом и Газпромом в частности, — Германия закатил глаза. Ему явно не нравились дела, что творились в Европе в последние несколько десятилетий. — И кто же решил навестить моего старого друга? — полюбопытствовал Союз. Посадка уже давно завершилась, и с минуты на минуту самолет должен был подняться в воздух. Ровный голос инструктировал из динамиков, что не следует делать во время полета, но Союз его не слушал — слишком увлекся разговором. — Сначала мне позвонил Британия, — ответил немец, сложив руки на груди. Ему не прельщало, что англичанин, не так давно вышедший из ЕС, ведет себя так нагло, — Он требовал встречи с Vater в срочном порядке. Я ему отказал. Спустя буквально полчаса позвонил уже Франция. Ему тоже что-то понадобилось предельно срочно. Я отказал и ему. А через несколько дней меня разыскал Фашисткая Италия, — Германия тяжело вздохнул и замолчал ненадолго. Союз не торопил его, тем более, самолет уже взлетел и находился в зоне турбулентности. За исключением их двоих, бизнес-класс был практически пустой. — Что с Рейхом? — наконец нарушил тишину Союз, когда самолет выровнялся и по динамикам объявили конец зоны турбулентности. — Вы не знаете? Неудивительно, — Германия поправил в который раз сползшие на нос очки, покачал головой, и Союзу вдруг показалось, что зря он про себя корит немца за то, что тот не похож на отца. В конце концов, он слишком хочет видеть в нем его. А Германия и так в этой жизни натерпелся немало. Слишком рано ему пришлось повзрослеть, — Он после войны болен. — Да, слышал, — кивнул Союз. Он правда слышал, но не вникал, не интересовался совсем состоянием своего давнего, практически кровного врага, — Только я не особо в курсе. Не сложилось узнать, а потом и не до того было. — Понимаю, — произнес Германия, тактично замер на секунду, отвернулся и продолжил, — Он головой болен. То есть, он и раньше был психом, — немец фыркнул, — Но это от рождения, насколько я могу судить. А после так переменился… Ему плохо, Союз. Очень плохо. То на стены бросается, то почти не буйный. И все понимает — по глазам вижу. А ведет себя — как зверь. — Ты его… ВОЗ не показывал? — неловко спросил Союз. Бросил взгляд на телефон — до Берлина было лететь еще около двух с половиной часов. Серьезного разговора, и того, что за ним последует, точно не избежать. Полет обещает быть интересным. — Нет, — отрицательно мотнул головой Германия, — Не хочу подставлять Vater. Вы же понимаете — что знает ВОЗ, то знает ООН, что знает ООН, знает НАТО, а что знает НАТО… — Знает США, — закончил за него Союз, хмурясь. Конечно, данные Рейха ВОЗ бы не разгласил, но сам факт осмотра — вполне. — Вот видите, — Германия приложил руку ко лбу, — Не знаю, что и делать. А Британия с Францией все настойчивей. Не знаю, зачем им, спустя столько лет, вдруг понадобилось… — немец устало прикрыл глаза. Союз про себя фыркнул. Перед ним явно сейчас не просто так распинаются. Актерская игра Германии была на высоте, он почти купился. Расслабился в своем бессрочном отпуске, ох, расслабился. — А Швейцария? Или Китай, на крайний случай? — продолжил эту странную, но интересную игру Союз. Он уже прекрасно понял, о чем его хотят попросить, гораздо важнее — что предложат взамен. — До Китая — как до Китая, — Германия улыбнулся очень знакомо и клыкасто, заметив, что СССР уже практически согласен, — В самом деле, Союз, до него никому, кроме тебя, напрямую не достучаться. Швейцария связан по рукам и ногам договорами, он обязан будет предоставить отчеты в ЕС. — Почему я? — сдался Союз, откинувшись на спинку кресла. Германия грамотно завлек Союза в расставленную ловушку, но СССР и не думал сопротивляться. Не хотелось. Да и перспектива увидеть в скором времени Рейха звучала заманчиво, — Это не мой профиль, ты же знаешь. К тому же, психика — дело тонкое. — Вы могли даже не спрашивать, сами все знаете, — Союзу показалось, или… Германия заигрывал с ним? С каждой минутой все интереснее и интереснее, — Он по вам скучает. Вся его жизнь была завязана на вас, и вам легче всего будет его вытащить. Вы — моя последняя надежда, — Германия снизил тон голоса до полушепота, игриво закусил губу, и накрыл своей рукой руку Союза, лежащую на подлокотнике между ними. Чего скрывать, он был чертовски хорош. — В чем подвох? И что я получу взамен? — Союз сжал чужую руку, погладил большим пальцем внутреннюю стороны ладони. Он сразу, как увидел черноволосую макушку, понял, что все этим и закончиться. Но он был не против. — Что получите взамен? — щелкнул ремень безопасности. Германия отстегнулся и сполз на колени перед Союзом. То, как он удобно устроился у СССР между ног, говорило больше всяких слов. Первый вопрос Германия, вполне ожидаемо, проигнорировал. Перегородка отгораживала два их места от прохода, и Германию было невидно. Союз выдохнул, погладил Германию по черным волосам. Тот ловко отстегнул ремень безопасности и Союзу, вжикнул ширинкой, приспустил чужие штаны, доставая уже полувставший член, с потенцией у СССР никогда проблем не было, для страны он еще довольно молодой. Союз Германии не мешал. Только стекляшки снял с его глаз и откинул куда-то на соседнее кресло. А Германия задышал тяжело, обжигая дыханием, облизался, прижался к члену губами. Вобрал в рот головку, и его губы пошлым розовым кольцом растянулись вокруг. Начал ласкаться — языком, губами, даже чуть прикусывал, баловался. Союз дергал его за волосы, чтобы не наглел и не увлекался. Потом засадил до самого горла, придерживая чужую голову, и задвигал бедрами. Германия тыкался носом в позолоченный волосами лобок и тихонечко постанывал. Союз знал ему — нравилось. Что до самого Союза… Можно было слегка прищурить глаза, вспомнить, как выглядит эсэсовская форма, представить, что глаза отсасывающего ему сейчас существа совсем не голубые, а огненно-красные, пылающие яростью, ненавистью, похотью и бешеной, с ума сводящей страстью. Союз спустил в чужое тугое горло с глухим стоном. Германия отстранился, довольно облизываясь, и заправил чужой член в штаны, как примерный послушный мальчик, застегнул обратно на ширинку и пуговичку. Но остался сидеть между ногами у Союза. А тот задумался, в какой же момент все отношения с приемным сыном пошли под откос? Германия всегда был у Союза одним из любимчиков — тихий, сообразительный ребенок. Только слишком уж похож и непохож одновременно на того, кого не надо. — И все? — Союз положил тяжелую ладонь на чужую макушку, — Помощь за один отсос? — Вы можете трахнуть меня в ближайшем толчке, если хотите, — фырчит Германия, — Но вы не хотите, я прав? Слишком непохоже. — Не хочу, — соглашается Союз, — Неужели ему настолько нужна помощь, что ты позволяешь даже дергать себя за патлы? Я все еще помню, как ты относился к этому, щепетильная аристократическая неженка. — Эй! — Германия в отместку за слова не больно тыкает Союза кулаком в живот, — Мне напомнить, что вы и сами хороши, папочка? — Все-все, молчу, — Союз примирительно поднимает руки, — Давно не видел тебя. Совсем старика не навещаешь. — Кто это старик? Вы, что ли? — хихикает Германия, поглаживая союзовы ноги. Впрочем, безо всякого подтекста. Ну, почти, — Вы себе льстите. А не навещаю, потому что не положено. И так ели в Москву напросился, но вас не нашел. — Не особо-то и искал, — качает головой Союз. — Ваша правда, — тоном ни в чем не раскаивавшегося засранца подтверждает Германия, улыбаясь. — Ну, иди давай сюда, — Союз дергает Германию за руку, тот послушно подскакивает, садится боком на чужие колени, обнимает, прижимаясь к широкой груди, — Маленький пройдоха. — Я тоже по вам скучал, папа, — говорит тихо, но серьезно и искренне Германия, — Правда. — Верю-верю, — Союз гладит его по спине. Родственные связи в мире воплощений, особенно таких значимых, как они, почти ничего не значили, но он сам всегда старался быть хоть каким-то, но родителем. Не всегда получалось, в чем-то он даже пытался подражать людям, и детей своих искренне любил. В этом они с Рейхом был похожи, пусть обоим не хотелось этого признавать. — Так папа поможет мне спасти маму? — захлопал глазами Германия невинно. Союз тихо засмеялся. Да, СССР очень скучал по нему. — Конечно, — наконец соглашается Союз. Все равно у него не было больше планов, так почему бы и нет? — Только ты не сказал мне, в чем подвох. А он есть, я чувствую. — Есть, — Германия спрятал лицо в чужой груди опять, печально поершился и вздохнул. — Так, — Союз приподнял его голову за подбородок и заставил смотреть себе в глаза, подслеповато щурясь — очки Германия так и не надел обратно, — Рассказывай. Если ты пошел с этим ко мне, значит, все совсем плохо. — Он… Сбежал, — выпалил Германия, зажмурившись. — Давай по порядку, — приказывает Союз, хмурясь. Все еще серьезнее, чем он думал. — Я очень беспокоился за него, и, пожалуй, немного перебарщивал с опекой, — затараторил Германия быстро, будто боясь что-то забыть, — Но все было нормально, пока он не услышал один разговор с Польшей. Тот клеился ко мне, а когда я опять отказал ему под предлогом, что мне надо заботиться о Vater, тот послал меня и стал ругаться, что я только о своем Vater и думаю, и никого другого в моей жизни нет. И что так я вечно останусь один. Я в ответ тоже накричал на него — он меня совсем уже достал, но Vater это уже было не важно. Он сбежал на следующее утро, только записку оставил: «Не хочу тебе мешать, люблю». Я искал его, но вы же знаете, как он может хорошо прятаться, если хочет. — М-да, — выдыхает Союз, но его голос заглушают слова о посадке самолета сначала на русском, потом на немецком. Время пролетело незаметно. Возле аэропорта они с Германией тепло распрощались. Немец не дал Союзу никаких данных о состоянии Рейха, отговорившись тем, что ему надо увидеть самому, и удовлетворился устным обещанием о помощи. Союз даже высказал мысль о том, что Германия Рейха совсем больше не любит, на что тот рассмеялся — он просто верит Союзу. Ну и дурак. С тех пор дни перестали быть для Союза серыми и потянулись вереницей бесконечных поисков. Сначала он обшарил Берлин, за ним — всю Германию, Европу. Нигде Рейха не было, но это только добавляло азарта. Он обшарил, казалось, весь мир, за несколько долгих лет, и судьба привела его обратно в Россию. «Да не может быть, чтобы он был здесь», — думалось ему, но он все равно решил проверить, и не зря. Он нашел его на самом краю Европейского Севера России, в самой глубинке, на краю леса. Думал, что обознался, не знал даже, как его самого сюда занесло, не верил своему везению, в голове давно поселилась предательская мысль, что — не найдет. Так и проведет остатки своей опять начавшей сереть жизни в бесплодных поисках лишь маячившего на горизонте тонкого силуэта. Но он заметил ползущую по лесу впереди него самого фигурку, тащащую на спине сквозь ночь и метель связку обледеневших веток, должно быть, служивших дровами. Слишком узнаваемо было даже издалека черное пальто, но на голове была подвязанная русская ушанка, а на ногах — валенки. Даже подумалось, что Союз сошел с ума в бесплодных поисках, и ему мерещиться. Он пошел за фигуркой, и они вышли к полуразвалившейся избе. Дверь ее шаталась из стороны в сторону, метель залезла внутрь, и пурга, наверное, все давным-давно выстудила, но существо забрело внутрь, и Союз зашел за ним, притворив поплотнее дверь за собой. Союза еще даже не заметили — слишком громко и заунывно выл ветер. Убранство в избе было скромное — стол, стул, шкафы с банками, видимо, кое-какие запасы продовольствия имелись. Печка, горшки какие-то, да лежанка на печке, изношенная, в заплатах. — Что вам нужно?! — зашипели внезапно с другого края избы. На Союза направляли нож, а он стоял, открыв рот, и смотрел на до боли родное изменившееся лицо. Брови стали будто еще чернее, знакомый нос с горбинкой — выразительнее, а губы… Союз замер взглядом на этих губах, и внутри вдруг стрельнуло невыносимо больно, тоскливо и сладко. Вспомнилось, как когда-то, будто в другой жизни, он имел право целовать эти губы, прижиматься к ним. Он бы сейчас все отдал, чтобы только прижаться к ним на мгновение, ощутить, как они вздрогнут перед ним и раскроются. Рейх замер, напрягся, как струна. Союз поднял пустые руки, в знак добрых намерений. Рейх, чуть подумав, осторожно опустил нож. А Союз стянул свою ушанку и расстегнул закрывающий пол лица ворот пальто. Рейх застыл, а Союз вдруг вгляделся в его глаза. На первый взгляд они казались нормальными, но Союз слишком хорошо знает Рейха. Спустя миг его лицо вдруг расслабилось, а губы растянулись в блаженной и немного идиотской улыбке. — А, это ты, Союз, — произнес он тихо и спокойно, а лицо Союза вытянулось от удивления. Рейх никогда не называл его по имени. Даже когда они встречались те жалкие, но самые счастливые в жизни три недели, они звали друг друга исключительно на «вы» и матами. Они никогда не могли ужиться, как бы не старались — оба были слишком склочны, горды и упрямы. Да, Союз очень жалел об этом, но время не повернуть вспять. Показалось даже, что это и не Рейх совсем. Но нет — даже одна-единственная родинка все там же, под бровью. — Рейх? — осторожно начал он, подходя ближе. Тот тоже шагнул вперед, вцепился железной хваткой в чужие плечи, заставив наклониться, и — поцеловал. Союза прошило бурей насквозь. Рейх целовал его горячо, жарко, вжимался в него, стараясь быть ближе, будто бы даже слиться. — Опять ты мне снишься, — шептал он между поцелуями, и они вдруг стали мокрыми и солеными. Союз не сразу понял, что плачет он сам. Но и Рейх — тоже. Союз никак не мог нацеловаться с ним, не мог оторваться просто физически, даже не залезая языком в чужой рот, не опошляя, а просто двигая нежно губами и чувствуя, как чужие губы реагируют, движутся. Соприкасаться губами, ощущать, как сжимается в ответ, а внутри будто болезненно жгучая сладкая проволока, и сердце бьется бешено, в висках стучит. Рейх точно сумасшедший, но и Союз не может назвать себя нормальным. Иначе почему он продолжает целовать в продуваемой всеми ветрами избе эти обветренные губы? Кажется, пурга опять хлопает дверью, но Союзу уже совсем все равно. Он хочет прижаться и замереть так навечно. Но — отстраняется. Рейх ведь и правда верит, что это сон, иначе бы не вел себя так. Даже поцеловать едва бы позволил, думается Союзу, и проволока внутри кромсает внутренности. Но вместе с тем думается еще и о том, что он снится своему Рейху, и вот от этого уже внутри сладко колотит и замирает в предвкушении. Только — чего? — Рейх, — шепчет Союз, вглядываясь в кровавые сумасшедшие глаза. Они все еще близко-близко, и Союз чувствует щекой чужое остывающее на полпути дыхание, — Рейх, это совсем не сон, веришь? — Хочу, — отвечает тот непонятно, сверля взглядом союзовы зацелованные губы, и добавляет, — Хочу верить. Но это бред. Ты не нашел бы меня здесь. Ты не стал бы даже искать. — Но я нашел, — Союз тоже смотрит только на губы рейховы, как они двигаются, произнося слова, и, не сдерживаясь, прижимается к ним снова, — Я, правда, нашел тебя. — Да, — они целовались еще очень долго. Пока Рейх, наконец, не уснул у Союза на руках. Союз уложил его на едва теплую печь, кутая как можно сильнее — в рейхову одежду, и даже в часть своей, в платанные-переплатанные одеяла, во все, что нашлось здесь, в избе. Рейх спал спокойно. А Союз запер избу по-хорошему, чтобы даже щели не было, и ушел. За нормальными дровами. И — позвонить. Благо, связь поймать удалось. — Ich höre, — прозвучал в трубке сонный голос Германии. — Я нашел его, — рубит с плеча Союз. Сон с голоса Германии мгновенно спадает. — Да? Где?! — Не скажу, — хмыкает Союз, — Пока он не захочет. — Ладно, — слишком просто соглашается Германия. — Отследить сигнал не получится, — Союз улыбается ехидно, и слышит ругательства Германии на том конце провода, — Кстати, ВОЗ и Китаю я его все же покажу. — Делайте, что хотите, — соглашается Германия. — ВОЗ мне должен, так что проблем возникнуть не должно, — замечает Союз осторожно. Может, Германию тоже нужно обследовать? Для профилактики. А то он ведет себя слишком странно. — Я вам доверяю, папа, — говорит Германия тихо, и спустя секунду из трубки слышаться гудки. А Союз стоит так еще полчаса, пытаясь понять… Почему его родные дети, за исключением России, никогда не говорили ему таких теплых вещей? В носу позорно щиплет, но Союз не дает слезам выступить на глаза. Он решает вернуться в избу. Открывает скрипучую дверь, и видит. В полутьме, у самого порожка, кутаясь в пальто Союза, сидит Рейх. Глаза у него сумасшедшие, дикие, метаются. Волосы всклочены, а губы разодраны острыми зубами до запекшейся в уголках крови. Союз одним замахом кидает дрова до печки, метель заглушает грохот. А сам он закрывает дверь плотнее и садиться на корточки перед продрогшим дрожащим немцем. — Ну чего ты? — ласково Союз спрашивает, обнимая. Рейх жмется к нему, всхлипывает, нос и щеки у него от слез покраснели. Сумасшедший совсем-совсем, но такой родной, близкий. И как он мог забыть о нем на тот серый период сразу после распада? Не знает, не представляет теперь. — Ты… Ты ушел навсегда? — невнятно и истерично срывающимся голосом хрипит Рейх Союзу в грудь, прячась там и замирая. Сейчас он напоминает Союзу маленького ребенка, которого бросили родители. И правда, совсем ненормальный. Но Союзу плевать. — Но я же вернулся, — замечает Союз нежно, любуюсь им таким, — Я ходил за дровами. Давай растопим печь и согреемся. — Хорошо, — шепчет Рейх. И все он, почему-то, на русском разговаривает. Союз поднимает его на руки, подхватывая под задницу, и переносит на печку. — Полежи тут, — просит, и начинает растапливать печь. Без какой-нибудь даже самой завалящей газетки или бумажки это не так-то просто, но Союз справляется, и через полчаса в печи уже полыхает яркий огонь. Этот огонь всегда напоминал Союзу рейховы глаза, — Ты кушал? Выясняется, что нет. Рейх настолько ослаб, что не может открыть даже банку с консервами или с какой закруткой помидоров, огурцов или хоть варенья на крайняк. Союз открывает ему несчастную банку, и Рейх ест большой алюминиевой ложкой прямо оттуда, сидя на своей печке в ворохе одеял и держа банку с помидорами прямо на коленях. Прежний Рейх так делать не стал бы, но Союзу любой Рейх нравится. А потом немец затягивает его к себе на печь. — Я знаю еще один способ согреться, — шепчет он, прижимаясь к уху Союза губами, и тот не может ему отказать даже в этом. Он так соскучился по нему за целые десятилетия на расстоянии. Рейх ощупывает каждый его шрам, целует, ласкается, как никогда раньше не ласкался. Ни разу. Он всегда был в постели больше страстен, резок, даже груб, стараясь насытиться, словно сожрать Союза хотел. А сейчас — нет. И теперь Союзу опять приходит болезненная мысль о том, что это ему сниться, что это он сейчас в коме сходит с ума или бредит в белой горячке. Потому что это не может быть реальностью. Рейх тощий, Союз может пальцами пересчитать его ребра. Живот, некогда красиво расчерченный кубиками пресса, сейчас был впалым. Если раньше Рейх мог посоперничать с Союзом на красивейшее фигуристое телосложение, то сейчас большая часть мышц ушла. Некогда красивые волосы сейчас свалялись и были неровно обрезаны чуть ниже ушей. И в глазах плясало не наигранное, болезненное безумие. Он был очень болен, но все равно Союз им любовался. Всколыхнулось в душе старое, и как-то сразу позабылись все обиды-недоговорки-измены. Зачем вспоминать это все, если вот он, Рейх, и он — ждал. Ни на что не надеялся, ни во что не верил, но — ждал. И дождался. Союз тянулся в безумие за ним, чувствуя, как мышцы чужого живота сильнее сжимают его член. Он прикусывал осторожно чужую шею, слышал, как в ответ на это сладко тихо выдыхают. Союз обхватывает руками рейховы молочные бедра, толкается сильнее, глубже, и ему в шею тихо поскуливают, просят больше и чуть медленней, нежнее. Союз прослеживает каждую ямку на спине губами, ему хочется зацеловать все это хрупкое тело, залюбить, подарить ему все. Раньше в постели они дрались за первенство, за то, кто будет сверху в этот очередной, почти насильственный раз, но теперь Рейх дарил себя Союзу, отдавался добровольно, мягко гнулся в руках, шептал горячечно что-то, не просто ласкался — любился. И Союз в ответ его нежил сам, тоже — ласкал, тоже — любил. Ночь была очень долгой. Рейх все не мог успокоится, все лез сливаться еще-еще-еще, и Союз позволял ему. Обласкивал пальцами внутри разработанный предыдущим разом проход, выцеловывал сладко грудь и шею, опять прижимался головкой к попке и толкался. После первого же движения звезды плясали перед глазами, а Рейх ухудшал ситуацию, насаживаясь сильнее, сжимая свою невыносимую задницу, и постанывая глухо. Им на печке было очень жарко. На утро Рейх вымотался и уснул у Союза на груди, прижавшись ухом и чувствуя сердцебиение. Стук сердца его успокаивал, и даже во сне он вцепился в Союза изо всех сил, будто боялся, что он исчезнет, и все это, и вправду, окажется простым очередным бредом. Союз укрывает его лоскутным одеялом — по избе гуляли сквозняки, пусть они и были на еще теплой печке. Союз закурил крепкую рейхову самокрутку, провел по чужой лохматой макушке рукой. За приоткрытыми ставнями вставало солнце, и по деревянному полу скакали солнечные зайчики. Союз вздохнул тяжело, но радостно, прижал свою зазнобу в себе сильнее, улыбнулся. Надо было звонить Китаю. Союз в психологических болезнях не понимал ни гроша, а Рейха нужно было срочно лечить. Он затянулся еще раз, пуская дымное колечко и тихо счастливо засмеялся в тишину избы. Нашел-таки новый смысл.