Элизий

      Около четырёх утра Сэм заглянул к нему в комнату. Дин не спал, сидел ссутулившись на краю кровати, пялясь в телефон, даже не слушал музыку, просто глядел в экран, словно ждал чего-то. Сэм спросил что-то, и Дин хотел было отмахнуться, но брат ответа ждать не стал, отошёл в сторону, пропуская кого-то. Шуршание знакомой ткани стало для Дина молотом, вознесённым над головой, а бежевоглиняный цвет плаща пригвоздил его к месту, словно к наковальне. У Дина перехватило дыхание. — Ты должен был написать. Позвонить.       Сэм жалостливо посмотрел Дину в лицо. И Дин, если бы мог оторваться от синих глаз напротив, стрельнул бы в него яростным, многообещающим взглядом.       Сэм скребет пальцами дверной косяк, закусывает губу, будто что-то в уме прикидывая. «Всё ли будет нормально?», а затем пятится от двери, от них, и слышно только, как быстро он сбегает вниз по лестнице.       Кас вымученно улыбается, подходит ближе, протягивая ладонь к лицу Дина. Шершавые холодные пальцы гладят недельную щетину. Кас кажется нереальным.       Дин чуть ли не поседел, черт возьми, после. После. В голове столько мыслей, что никак не собраться. Как он мог попрощаться с Дином? Они столько лет знали друг друга, и Дин наверняка знал, что прощание — конечно, — придёт, наступит ему на грудь, ломая рёбра, но Дин будет первым, кто попрощается. Кас всегда выбирал его, и, наверное, причиной того, что случилось, было то, что Дин не всегда выбирал Каса. Он чувствовал себя раздавленным своими же мыслями; тем, чего не сделал и тем, что сделал Кас.       Дин чувствует, как внутри зарождается и клокочет что-то большое, великое и печальное. У него внутри такая злая тоска, что он почти готов прозвать её ненавистью.       Лицо Дина горячее от злости и смущения, контраст температуры заставляет задержать дыхание на доли секунды, а мурашки покрыть тело. Дин готов расслабиться и просто зарыться лицом в ладони Каса, спуститься ниже и уткнуться в его живот, сжать руки на талии и не отпускать его ближайшие лет сорок, до смерти, но собственная рука уже взмывает вверх, чтобы впечататься кулаком в чужое лицо.       Хруст переносицы стоит в ушах, отрезвляет.       Кас только охает, удержавшись на ногах лишь благодаря плечу Дина, который позволяет пальцам Каса вцепиться в него.       В глазах у него плещется удивление, рот вытягиваются буквой «о», но Кас через секунду поджимает губы и лёгкая полуулыбка покрывает их. Дин ошеломлён и испуган своим ударом. Кас не выпрямляется ещё несколько секунд, стоя в полусогнутых коленях, и его ладонь скользит по руке Дина, лаская.       И это просто смешно.       То как Кас безразмерно доверяет ему, ищет в нём опору всякого рода, даже когда Дин на грани того, чтобы вмазать ему ещё пару десятков раз. Даже когда Дин спустя столько лет всё ещё не совсем понимает, чего хочет от Каса в целом: спрятать его, или спрятаться самому, потому что его собственных чувств так много, что он не знает, что с этим делать. Дин не понимает, но жаждет разобраться. Разобраться во всём. Но спустить Касу с рук это? Кас должен был позвонить, когда вернулся, должен был сказать, что он жив, что не страдает, черт. Джек должен был сообщить, что Кас в порядке. Сэм не должен был скрывать от него это. Они все. Ну почему? Должно быть, Кас читает этот вопрос в его покрасневших глазах, потому что отвечает тут же: — Потому что страх. — Кас рукавом утирает кровь с лица, и шепчет, глядя ему, Дину, кажется прямо в душу, говоря так, будто «страх» всё объясняет. — Чего ты боишься? — у Дина в глазах стоят слезы, такие же горькие, как в последнюю встречу. На дне его души загорается восторг, почти щенячий, и щемящая сердце нежность раздирает его пополам, вскрывает грудную клетку. Дин тянется к Касу, чтобы обнять его, прижаться сердцем с чужому телу, ощутить под пальцами мышцы и кости, живое — рядом.       Дин полон противоречий, поэтому делает всё и сразу. Он хочет дать Касу почувствовать, как он зол и напуган, но как не хочет его отпускать, и как что-то в нём всё ещё хочет и не хочет его ударить, оттолкнуть. Это сложно и заставляет мозги вскипать. Дин сжимает пальцы на талии Каса, стараясь причинить боль, а через мгновение гладит его запястья, кинувшись грудью вперёд, прижавшись вплотную, снова оборачивая руки по бокам Каса, гладя рёбра под пиджаком и плащом раскрытыми ладонями. — Я. — Кас тушуется, как барышня, и Дин крепче стискивает его. Неважно чего Кас боялся: его или не его; того, что Дин скажет или не скажет — вообще ничего неважно. — Плевать. Не уходи, Кас. Не уходи, — Дин вкладывает в эти слова больше, чем надеется вложить, он чувствует себя слабым, но смелым. Это и «не бросай меня», и «я скучал по тебе», и «я буду любить тебя, только не оставляй во мне месиво из осколков моего сердца».       И Кас слышит. Глаза щиплет, твёрдая спина под его холодной ладонью — тёплая, сердце под подушечками пальцев, прямо там под фланелью и кожей — стучит быстро-быстро, Кас хочет прижаться к нему ухом и считать удары сердца Дина до последнего, до конца, пока мир не схлопнется.       Никто из них больше и слова сказать не может. Дин тянет Каса в кровать, просто чтобы побыть рядом, унять собственную дрожь, обнять ещё крепче. Он заставляет Каса снять плащ и пиджак, а через пару минут Дин и сам снимает фланелевую гранатово-красную рубашку, оставшись в серой растянутой футболке с потёртым принтом. Дин не смотрит Касу в глаза до последнего.       И если честно, это разрушительно.       Кас привстает на локте, когда Дин тесно придвигается к нему. Кастиэль смотрит ему в лицо хмурясь, и Дин вспыхивает. Он тянется к шее Каса ладонями, но тот уже в жалких сантиметрах от его губ. — Дин. — на выдохе, почти теряя букву «н» в чужом рту. Кас сминает губы Дина осторожно. Дин срывается, у него подрагивают руки, хватающие воротник белой рубашки Каса. Дин хочет и быстро, и медленно. Дин проводит языком по губам Каса, моля пустить, но он отстраняется, чтобы поцеловать Дина в уголок рта, успокаивая. Дин дышит загнанно, пытаясь поймать его рот своим, и ни на толику не хочет уступать, Кас не сдаётся, снова поразительно медленно отвечая на поцелуй, заставляя Дина притормозить. Дин распалён, чувствует вседозволенность, чувствует, что дорвался. И это заставляет его сердце сделать четыре сальто. Кас не пускает его язык в рот, и Дин, искренне говоря, готов захныкать или укусить его.       Кас не даёт цапнуть себя за губу, попутно выталкивая язык Дина изо рта, заставляя его вскинуть бёдра. Подушечки пальцев Каса холодные, он гладит Дина по щеке и затылку, и в этот момент Дин меньше всего ожидает прикосновения горячего языка к своим губам. Он приоткрывает рот, позволяя Касу коснуться зубов и толкнуться в свой язык. Сладость оседает на языке, словно мёд, и будто разряд тока прошибает Дина насквозь.       Он, путаясь в мыслях, почему-то вспоминает о том, что сегодня понедельник. Что ж, никто не любит понедельники, но Дин готов жить в этом дне вечно, начиная с мучительных четырёх утра без Каса и заканчивая его только с ним и его пальцами на своём лице.       Дин прикрывает глаза, чувствуя мокрые капли, падающие на своё лицо. Взгляд Каса блестящий и очарованный, он смотрит на него так, будто Дин всё, что он когда-либо хотел. Дин опускает ладонь на его затылок, перебирая пряди, голова Кастиэля падает на его плечо, и его дыхание обжигает шею.       «Пожалуйста, пусть это длится вечно» — бьётся у Дина в голове мысль и горит красным, предостерегающим светом. Дин дышит в висок Каса, целует, едва касаясь, и одними губами клянётся, что разберёт этот мир и ещё тысячу миров по кирпичикам, если кто-то посмеет вырвать Кастиэля из его жизни, из его сердца.       Кас целует его за ухом, поцелуй лёгкий и ни к чему не принуждающий. Дин поворачивается, чтобы посмотреть Касу в глаза и видит отражение собственной бури эмоций. Видит только себя. Улыбка Каса такая обречённая, что Дину больно. Он шепчет Касу всякое неразборчивое дерьмо, и они оба из этой несвязной речи могут разобрать только: «скучалскучалскучал».       Они лежат, вжавшись в друг друга пару часов, и даже слышат как Сэм пару раз нерешительно мнётся под дверью, взволнованный отсутствием воплей и криков.       Дин так вымотался, что ему хочется подремать, но внутри всё кричит: не спи. Это его страх. Дин боится, что если уснёт сейчас, то проснётся, не найдя Каса. Его слегка потряхивает от этой мысли, и Кас, чувствуя, как напрягся Дин, сжимает ладонь на его руке там, где раньше была его собственная метка.       И это заставляет Дина успокоиться. Кас пахнет старыми книгами, травой и кровью. Дин ведёт лопаткой, вспоминая о воспалённой новой татуировкой коже:       «Ад будет длиться вечно»       И смеётся до одури хрипло. Под пальцами — родное, запредельно близкое. К чёрту Ад.